Дети белой богини

- Эх, Сашка, Сашка! Как же плохо ты обо мне думаешь! Ты вот что, иди-ка спать. Утро вечера -мудренее.

- Да не могу я там оставаться!

- Ночуй здесь.

- Сон нейдет.

- Выпей лекарство. У тебя снотворное есть?

- Да, в кармане куртки.

- Выпей, - твердо сказал Герман. - И ложись. Утром все выяснится.

- Водка, теперь таблетки, - поморщился Алек­сандр и потрогал шрам на голове. - Болит...

- Ничего. Ты же мужчина. Терпи. Я сейчас принесу.

- Я сам, - поднялся было Завьялов, но Гора-нин уже нес из прихожей коробочку с лекарством.

- Знаешь, - сказал он, - ложись-ка здесь вни­зу, тут теплее.

«Определенно у него кто-то есть, - мелькну­ло, как в тумане. - А если подняться наверх?» Но ноги не слушались. Расслабился, называется!

Горанин постелил ему в столовой. Уложив, выключил свет, сказав:

- Спокойно ночи. Завтра воскресенье, так что я весь день дома. Спи долго.

Прислушался. Герман поднимается наверх. Естественно, самих шагов он не слышит, но чув­ствует вибрацию, ибо Баранин очень тяжел. Все, наверху.

Еле ощутимое дуновение. Словно жар­кий шепот пронесся по дому. Эхо любовных ласк.

Там женщина. Он не может этого знать. Ну ни­как. И не может ничего услышать. Интуиция под­сказывает.

Лежал, чувствуя себя странно. Голова по-пре­жнему гудела от напряженных мыслей. Думал о Маше,' думал о ее тайне. Вот кто-то вновь спус­кается по лестнице. Та же едва ощутимая вибра­ция. Нет, показалось...

Очнулся он глубокой ночью, включил свет и подошел к яркому плакату, висевшему на стене. Красивая женщина и красивая машина.

Красное и красное. Герман обожает такие яркие картин­ки. Может, в угоду ему Вероника носит красное, которое ей откровенно не идет? Повинуясь како­му-то непонятному, но чрезвычайно мощному им­пульсу, он снял со стены плакат, положил его на обеденный стол яркой картинкой вниз. Теперь перед ним была белая гладкая поверхность. В стенном шкафу, за стеклом, заметил карандаши и ручки в пластмассовом стаканчике. Достал и принялся делать карандашный набросок. Работал около получаса и вдруг ужаснулся. Он рисовал убийство. Жертвой была... Маша! Да, да, да! Он был никудышным портретистом, но некоторое сходство угадывалось. Пышные каштановые во­лосы, тонкая нижняя губа, близко посаженные гла­за. И огромные пятна, заштрихованные красным.

Рядом нарисовал ломик. Тот самый ломик, которым разбили машину. Который держал в руке Герман. На нем тоже были красные штрихи."

"Внимательно разглядев рисунок, он понял, что это больница. Первый этаж.