Дети белой богини

Может, отойдем?'— Завья­лов покосился на старшую.

Та неохотно сказала:

- Не буду вам мешать. Если что, я у себя.

- Эффектная женщина, - заметил Герман, ког­да дверь за Еленой Ивановной закрылась.

- Ей лет сорок пять, и она уже бабушка.

- У красивой женщины, дорогой ты мой, нет возраста. Это завистники ведут счет ее годам.

- Я, по-твоему, завистник?

- Ты — безнадежный случай. Мужчина, кото­рый ни разу не изменил своей жене.

- Зато она мне, кажется, изменяла, — тихо ска­зал Александр.

- Ну-ну, - сразу насторожился Герман.

- Что ты узнал?

- Помнишь, я спрашивал тебя о некоем Павле Павнове?

- Допустим.

- Оказывается, они были близко знакомы. Маша и Павел. Настолько близко, что он ходил к ней по ночам.

- Ходил к ней по ночам?! Ну, знаешь! Зява, да ты просто... Молодец, вот ты кто! Это мотив, да какой! Убийство из ревности!"

"- Постой, что ты несешь? К кому он мог ее ревновать?

- Да к тебе! Она же не хотела развода. Ведь так? Так. А он, видимо, настаивал. Давай раскру­чивать это дело, — решительно сказал Герман.

Энергия Горанина слегка напугала Александ­ра. В недобрый час появился Герман в больнице.

В коридоре со шваброй в руках, появилась баба Таня. Герман остановил ее:

- Одну минуточку, гражданка. У нас к вам пара вопросов. Надеюсь, представляться не надо?

Санитарка в ужасе уставилась на его галстук. Официальный тон Германа мог на кого угодно нагнать страху. Завьялов не раз присутствовал у него на допросах. Сильное впечатление.

-^ Зачем ты так? - сказал, поморщившись.

И улыбнулся: — Баба Таня, может быть, мы в столо­вую зайдем? Там сейчас никого нет. У больных тихий час. До полдника еще есть время.

— В столовую так в столовую! — весело ото­звался Герман. И первым зашагал к дверям.

Баба Таня все еще крепко сжимала ручку швабры. И не двигалась с места. Для простой де­ревенской женщины старший следователь город­ской прокуратуры был чем-то вроде грома небесного. Всесильный и всемогущий. Пришлось вы­нуть швабру из сморщенной руки, поставить в угол.

«Y женщины нет возраста», - вспомнилось вдруг. Бабе Тане под шестьдесят, но больные ее так и кличут: «Эй, бабка!» Деревенский труд кого угодно состарит раньше времени. Конечно, Гер­ман имел в виду красивую женщину, но кто ска­зал, что в молодости баба Таня не была хороша собой?

- Пойдемте, - ласково сказал Завьялов. Она, наконец, сдвинулась с места и, дойдя вместе с ним до столовой, неловко протиснулась в дверь. В столовой шушукались повариха с по­судомойкой.