— Володя, Володя, любимый, родной мой, желанный… — прошептала Инна и потерлась об меня своим гладким обнаженным телом. — Как же я скучала, как люблю тебя я сильно… Не могу! Все о тебе думаю… Ну, что же ты? Скажешь, ты не скучал? Не хочешь меня?
— Иди к мужу, Инна, — лениво проговорил. — Думаю, этой ночью тебе уместнее быть в его постели, а не в моей.
— Что-о-о? — яростно сверкнула глазами. — Это из-за нее, да? Из-за этой маменькиной дочки? В голове не укладывается, что ты променял… это… ее на меня! Да ты посмотри на нее! Ульяна, чтоб ее! Улька глупая! Она никогда не полюбит тебя, так, как я! И не даст тебе, так как я…
Все-таки Инну пришлось вышвырнуть из постели.
Ничего объяснять ей и оправдываться перед ней я не собирался. Просто выставил и все.
И все.
И вышел на балкон, ощущая, как мороз впивается в голое тело, как напрягаются мышцы и все существо наполняется холодом. Пронизывающим насквозь холодом, который говорит, что я еще жив.
Пусть не полюбит.
Пусть просто будет рядом, чтобы я знал, что ни Ильяс Рахматулин, ни какая-то другая мразь не посмеет ее коснуться. Ее обидеть.
Мою нежную глупую куколку. Мою малышку.
И ее синие, синие чистые глаза…
Именно в это момент, глядя с балкона на громады заснеженных сосен, я понял, что мне нужно ее увидеть.
Просто увидеть. Прямо сейчас. Увидеть, как она спит, трогательно подложив руку под щеку и свернувшись в уютный комочек.
Клянусь — только это. О большем я и не мечтал.
Горло перехватило спазмом дурацкой и острой нежности.
И поперся к ней.
Поперся, как самый распоследний придурок.
Лучше бы я в ту ночь остался с Инной. Лучше бы спал. Лучше бы гнал на своей тачке через темное заснеженное поле или молотил кулаками стену.
Потому что в гостевой комнате, заботливо отведенной Ульяне Инной, она была не одна. И вовсе не спала.
Потому что она, моя девочка с синими глазами, за которые я готов был продать душу дьяволу, была на постели.
С Ильясом Рахматулиным.
В задранном платье, открывающем кружевные полоски чулок. С пунцовыми щеками и алыми манящими губами. С растрепанными волосами. Она тяжело дышала и переводила испуганный взгляд с меня на Рахматулина.
Подонок лыбился так довольно и мерзопакостно, что, если бы у меня был при себе верный Стечкин, пристрелил бы эту сволочь.
В ту же самую секунду пристрелил бы.
Грудную клетку будто грубо располосовали, выпотрошили, а потом набили раскаленными камнями.