После ухода Гордеева я несколько раз начинаю и тут же бросаю готовить азу. Не могу выкинуть из головы рассказ Дениса.
Глупое сердце хватается за призрачный шанс, что все не так, как я подумала.
Мне нужно знать наверняка.
Прежде, чем в чем-то обвинять Макса, нужно узнать, как все обстояло на самом деле, но то, что рассказал Гордеев прекрасно объясняет то, что произошло тогда с заведенным делом на Меркушкина.
Я отлично помню, как разводил руками грустный следак, который вел дело отца.
— Как же так? — спрашивала я его.
Раз за разом я прокручиваю в голове те события. Я думала, что уже все пережила, но руки снова начинают трястись, сердце колотиться, а грудь сдавливает обручем, не позволяя глубоко вдохнуть.
К возвращению Лютаева у меня все окончательно валится из рук.
— Привет, — он тянется заключить меня в объятья, но я уворачиваюсь под предлогом готовки, и Макс просто целует меня в макушку.
Я растерянно смотрю на мелко покрошенную морковку, которой хватило бы, чтобы накормить взвод.
— Как дела? — надо же с чего-то начать разговор.
Макс хмурится:
— Что-то не нравится мне, что Каплин бегает на свободе так долго. Его несколько раз видели, но полиция умудряется каким-то образом каждый раз это прохлопать. Сдается мне, кто-то там не чист на руку. Знаю я парочку таких персонажей. Как бы не пришлось надавить.
Вот. Оно самое. Он может надавить на кого-то в полиции. Неужели Макс и впрямь отмазал Меркушкина?
— Ты говорил, что предпочитаешь действовать по закону, — забрасываю осторожно свою удочку.
— Конечно. Это всегда проще, и к результату сложнее придраться кому-то заинтересованному в другом развитии событий.
— Но ты готов на кого-то там надавить? — пытливо смотрю на Лютаева.
— Ради кого-то другого, может, и не стал бы. Но я хочу, чтоб моя девочка чувствовала себя спокойно, — он все-таки умудряется меня сгробастать и с силой прижать к себе.
— Ты уверен, что надавить получится. А ты уже так делал? — уточняю я с замиранием сердца, заглядывая ему в глаза.
Лицо Макса мрачнеет:
— Пришлось пару раз поднимать связи ради одного человека, и я об это м очень сильно пожалел. И ему не пошло на пользу, и другим много горя принесло.
Освобождаюсь из объятий.
Можно больше ни о чем не спрашивать. Все и так понятно.