Конечно, Жозеф мог его выставить из своего дома, и даже без особого скандала, однако, наоборот, дал своему сопернику возможность ее увидеть в последний раз и проститься с ней.
– Интересно… – задумчиво сказала Амалия. – По крайней мере, этот эпизод представляет Рейнольдса с неожиданной стороны. Скажите, мсье Невер, а что вы думаете по поводу гибели Жинетты? Все-таки вы были тогда на яхте.
Старик, ничего не отвечая, стал рассматривать потолок. Амалия, не удержавшись от улыбки, вытащила из сумки еще 400 франков и протянула ему.
– С вами очень приятно иметь дело, – обронил бывший драматург, осторожно снимая с колен кота. – По крайней мере, я уверен, что мой Маркиз в ближайшее время не умрет с голоду… – Невер подошел к столу и стал рыться в ящиках.
– Что вы ищете? – спросил заинтригованный Видаль.
– Дневник, – хладнокровно ответил старик. – Я же писатель, а писатели нередко ведут дневники. И когда Рейнольдс пригласил меня на «Любимую», я тоже вел дневник. Не каждый день, каюсь, но…
Хозяин извлек из ящика толстую тетрадь и открыл ее.
– Хм… Ну да, вот. 1911 год. Прошу, сударыня. Можете смело начать со второго июля, раньше нет ровным счетом ничего для вас интересного.
Он вернулся на свое место и снова как ни в чем не бывало стал гладить кота. «Вот ведь негодяй!» – подумал Видаль, усмехаясь. Но журналист тут же представил, каково жить старику на верхнем этаже в этой нищете, и согнал с лица усмешку. «В сущности, мы платим ему деньгами Дюперрона, а тот уж точно не обеднеет, даже если старику перепадет не пятьсот франков, а пять тысяч.
– У вас тут много сокращений, – заметила Амалия, переворачивая страницы. – Инициал «Р.» означает Рейнольдса?
– Да. Л. – Лантельм, Б. – Буайе. Ева там по имени, как и Шарль. Эттингер по фамилии.
– Скажите, какое впечатление они на вас произвели?
– А почему вы спрашиваете у меня об этом?
– Потому что вы писатель и привыкли анализировать характеры людей. Вы ведь пришли к каким-то выводам относительно каждого из них?"
"– Вы мне льстите, – пробормотал Невер, пристально глядя на посетительницу.