Честно говоря, я зол на эту неловкую особу, потому что горничная навлекла на себя гнев Л. в самый неподходящий момент. Если бы я зашел в другой раз…
Я хотел уйти, но Л. сказала, чтобы остался. И, расчесывая волосы (уголок ее прелестного рта все еще подергивался после недавней вспышки гнева), добавила, что пьеса ей не нравится и играть в ней она не будет. Я спросил – почему. Л. ответила, что ей неинтересно, что она устала играть смазливых любовниц и глуповатых красавиц. Ей хочется совсем других ролей, которые я все равно не могу ей дать.
Я раздавлен. Просто раздавлен.
Ночь. Бельгия похожа на Голландию, Голландия похожа на Бельгию, Амстердам похож на… не знаю на что. Мне все равно. Сижу в своей каюте и повторяю: мне шестьдесят два года, уже шестьдесят два. Впереди только старость, преддверие смерти. Мои пьесы никому не нужны, и я сам никому не нужен. Было время, антрепренеры со мной носились, директора театров наперебой спрашивали, когда я их обрадую. А теперь… Л. мне открыто сказала: «Пьеса скучная.
Только что меня тошнило.
24 июля. Сегодня немецкий Эммерих, потом плывем до Франкфурта и возвращаемся обратно во Францию. Душно, сильно качает. Устал от жизни, устал от всего. Иногда хочется поскорее умереть. Знать бы наверняка, что жизнь начнется сначала и будет развиваться как-нибудь иначе, было бы гораздо легче.
25 июля. Пишу и не верю. Жинетта умерла. Умерла. Просто в голове не укладывается.
27 июля. Не хочу ничего писать. Всем нам плохо, очень плохо. Пошел вчера к Рейнольдсу, хотел сказать ободряющие слова. Не выдержал – разревелся. Он тоже плакал.
В руках у него была туфелька Л., та самая, которую нашли в ее каюте."
"31 июля. Все кончено, ее похоронили. Засыпанный орхидеями и розами гроб, голова на белой атласной подушке, сомкнутые ресницы странно чернеют на бледной коже.