За обедом она промолвила небрежным тоном:"
"– Кажется, в России беспорядки.
Увидела помрачневшее лицо дочери и мысленно выругала себя за то, что вообще заикнулась об этом.
– Ничего толком не известно, – сказала Амалия. – Разве что в Женеве кто-нибудь уже знает, что происходит.
– А при чем тут Женева? – спросил Казимир, тяжко вздыхая. Вид у него был унылый, потому что жестокосердный профессор разрешал ему на обед только яйца всмятку. И никакого шампанского.
Амалия метнула на него хмурый взгляд.
– Женева – это шпионское гнездо, – буркнула она.
– Во всяком случае, – вмешалась Аделаида Станиславовна, – я думаю, что нам пока не стоит волноваться, раз мы еще ничего не знаем.
Последующие дни принесли новые вести, и лицо Амалии, когда она читала газеты, становилось все мрачнее и мрачнее, а на переносице залегли тонкие морщинки. Царь Николай подписал отречение на станции с символическим, да что там – пророческим названием Дно.
Позвольте, Керенский? Болтун, морфинист, петрушка?
– Это неслыханно! – бушевала Амалия, широкими шагами меряя гостиную. – Умные вроде бы люди – Милюков и компания, а выдвинули никчемного дурака! Лишь бы не давать власть кому-то поумнее, из страха, что он может ее забрать себе, а их оставит ни с чем…
Аделаида Станиславовна ходила за ней, утешала, пыталась успокоить, как все матери.
– В политике не бывает друзей, – отрезала Амалия. – Есть только враги врагов.
И, словно чтобы подтвердить ее слова, Германия пошла ва-банк, разыгрывала козырную карту. Карта эта называлась так: «все средства хороши, чтобы вывести одного из союзников из войны».
О каком именно союзнике шла речь, спросите вы? Да о том, где власть менее всего стабильна. Дунь на нее, и начнется всеобщий разброд.
В апреле некий господин в кепочке пересек в пломбированном вагоне территорию Германии и заявился в Петроград. У господина были деньги, которые ему дали немцы, были большие связи среди революционеров, и господин без промедления принялся за дело.