Он упал в обморок прямо внизу, Александр и Ксения унесли его наверх.
Дверь Амалии открыла Аделаида Станиславовна.
– Миша вернулся, – каким-то не своим, чужим голосом проговорила она. – Живой!
Амалия ахнула, поднесла руку ко рту и мимо матери бросилась в комнату. Однако в коридоре ее остановила дочь.
– Он поел и теперь спит, – шепотом сказала Ксения. Затем поколебалась, но все-таки добавила: – Наверное, надо сказать его семье.
– Да, в самом деле, – согласилась Амалия, успокаиваясь.
Однако она все же приоткрыла дверь и заглянула в комнату, где на диване, подложив под щеку ладонь, как в детстве, спал ее сын.
– Одежду придется сжечь, – шепнул он, – там полно вшей. Кроме того, он приехал по подложным бумагам.
– Хорошо, – тоже шепотом ответила баронесса. – Я займусь бумагами, а ты одеждой.
Михаил проспал тридцать пять часов подряд и пробудился, когда все уже начали тревожиться.
Потом все собрались в большой столовой с витражами по рисункам де Фёра[7], на которых были изображены прекрасные дамы в шляпках и длинных платьях (солнечные лучи, проходя сквозь цветные стекла, отбрасывали на лица присутствующих причудливые блики). Вся безвозвратно ушедшая Прекрасная эпоха была запечатлена на этих очаровательных, уютных, легкомысленных витражах.
Вернулся! Живой!
– Я не буду рассказывать, что видел, – заговорил наконец Михаил, – это не предмет для застольной беседы. Скажу только одно: превратить большую прекрасную страну в это… – Он замолчал, на его скулах ходуном заходили желваки.
– Да, – вздохнул его тесть, – профукали Россию-матушку! Профукали, прости господи…
Он сладострастно зажмурился и выпил водки.
– Как вы все? – спросил Михаил. – Я же несколько лет не имел от вас никаких вестей… В Белграде у меня все вещи украли, я тяжело заболел и чуть не отдал богу душу, но думал только об одном: добраться до этой квартиры и увидеть тебя, мама…
Лиза, услышав слова мужа, поджала губы. Опять мать! Нет чтобы жену упомянуть!
– Ксения у нас все еще не замужем, – принялась рассказывать новости Аделаида Станиславовна.