Одетый в черное пальто и перчатки, он, пригнувшись, стоял в низком дверном проеме.
— Всё в порядке? — повторил вопрос Моррис. — Я как раз провожу обход. Разве вы не знаете, что ровно в десять ворота запираются?
— Совсем забыла… Да, все хорошо.
Моррис посветил фонариком на мост. Мариана обеспокоенно обернулась. Там никого не было.
Она прислушалась. Тишина. Ни звука.
Ушел.
— Впустите меня, пожалуйста, — попросила она Морриса.
— Конечно. Вам сюда. — Моррис жестом указал на калитку. — Я часто хожу здесь, чтобы срезать путь.
— Спасибо. Я вам очень признательна! — искренне поблагодарила его Мариана.
— Не за что, мисс.
С легким поклоном Моррис посторонился, чтобы дать ей дорогу. Мариана нырнула в узкий темный проход. За ее спиной послышался глухой стук и скрежет замка: Моррис запирал дверцу.
От старых кирпичных стен тянуло сыростью. Мариана на ходу размышляла над произошедшим. Неужели кто-то и правда преследовал ее? Или просто разыгралось воображение?
Как бы то ни было, Мариана искренне радовалась, что наконец оказалась в безопасности.
Кирпичная галерея сменилась обитым деревянными панелями коридором. Где-то рядом в этой части здания располагался студенческий буфет. Уже собираясь выйти в Мейн-Корт, Мариана на секунду обернулась… и замерла.
На тускло освещенных стенах висели картины. Ее внимание привлек портрет, занимавший почти всю стену. Этот человек показался ей знакомым. Мариана моргнула, сомневаясь, тот ли это, о ком она думает.
Да, она не ошиблась. Альфред Теннисон.
Обычно Теннисона изображают седовласым стариком с длинной бородой, но с этого портрета на Мариану смотрел совсем молодой мужчина. Можно сказать, юноша. Тем не менее поэт был хорошо узнаваем.
Мариана отметила, что он невероятно привлекателен. От его красоты у нее перехватило дух! Волевой подбородок, чувственные губы и темные, очаровательно взлохмаченные волосы до плеч.
Вероятно, Галлам умер лет за семь до того, как появился этот портрет. Значит, еще целое десятилетие отделяло Теннисона от завершения поэмы In Memoriam. Долгие годы горя и страданий…
Однако, к удивлению Марианы, на лице поэта не отражалось ни тени отчаяния. Оно не выражало ни печали, ни меланхолии.