Финансирование особого отдела шло, прежде всего, на оборудование (чего стоил только детектор лжи!) и на командировочные, оклад же остался весьма скромным. Семья Барченко больше не голодала, но купить одежду становилось все труднее. Частные магазины закрывались, толкучки и барахолки исчезали, даже на Сухаревке, знаменитом блошином рынке у Сухаревской башни, продавалось настолько ветхое белье, что и после кипячения его не хотелось носить. Те, у кого остались золотые царские червонцы, могли покупать в магазинах Торгсина (торговля с иностранцами).
Но у семьи Барченко не сохранилось ничего. Имущество покойного отца реквизировали, дом конфисковали, переделав в густонаселенную коммуналку. Обиженный, что любимый сын отказался от юридического поприща, суровый Василий Ксенофонтович лишил Александра наследства, поэтому даже без революций Барченко остался бы на бобах.
Если бы Барченко почаще снисходил до разговоров домохозяек, ждущих дефицитной мануфактуры, он бы узнал радостные сплетни. В очередях, которые удлинялись по мере свертывания НЭПа, утешали себя болтовней о том, что некие белые офицеры в Европе на деньги западных разведок готовят свержение большевиков.
В том, что советская власть - от дьявола, он окончательно убедился, когда встретил в коридорах ОГПУ Фиолину Аспидовскую.
Именно тогда, с отчаяния, ему пришла в голову мысль о заговоре мистиков против советской власти. Но никакой заговор не состоялся бы без русского юродивого Михаила Круглова, с которым Барченко познакомился в Костроме.