Лиственницы склоняют свои ветви, создавая арку, и Барченко наклоняется вслед за ними. На лиственнице сидит прекрасный археоптерикс. Перья его отливают пурпуром и золотом, маленькая хищная пасть приветливо раскрыта, обнажая мелкие, но острые зубы. У археоптерикса четыре крыла: два крупные, годные к полету, и два поменьше, маневренные. Крючковатые сильные лапы с длинными изогнутыми когтями цепко держатся за ветку. Александр любуется археоптериксом, чувствует, что он настоящий, живой, теплый, и место это хорошо известно, он был там раньше.
Выздоравливая, Барченко осознал одну страшную вещь: мир бреда, в который он прятался после ранений, мало чем отличался от нахлынувшей реальности. Везде царило полное, бескомпромиссное сумасшествие, и нигде от него нельзя было укрыться. Газеты прыскали ядом ненависти, передавая сплетни о немецких отравителях, шпионах и вредителях. Издавались брошюрки, доказывающие исконную вражду России с Германией, а невропатолог Бехтерев, незадолго до того одобривший гипнотические опыты Барченко, выпустил бешеным тиражом книжечку на серой бумаге, где уверял, что кайзер Вильгельм - психопат нероновского типа.
- А я еще собирался практиковать под его началом - горько усмехнулся он, кладя книжечку на пол. Интересно, Бехтереву заплатили или сам додумался?
Даже императрица плакала, услышав от своей дочери горькие, злые слова - ты же немка, мама! Мещане убивали, забрасывая камнями, такс: почему-то их объявили ""немецкими собаками"".
Из госпиталя Барченко ненадолго вернулся на фронт - до следующего, еще более тяжелого ранения. Писем он не получал, не подозревая, какие жуткие события происходят в тылу и что стало с ассистентом Таамилом Кондиайненом. В столице свирепствовала контрразведка. Вместо поисков настоящих шпионов составлялись списки германофилов, за ними велась слежка, многих высылали из города.
Рассматривались анонимные доносы, криво, коряво написанные левой рукой, чтобы не узнали по почерку, которые в мирной стране мигом бы полетели в мусорную корзину.