— Подсади меня, — велела решительная Олимпиада Владимировна, примерилась и встала на колени на нижний стол. — И держи, ради бога!
Добровольский, который не ожидал от нее никаких таких геройств, странно хмыкнул, как бы по-новому оценивая ее.
Придерживая ее одной рукой за лодыжку, другой он плотно ухватил стол, который даже от ее веса ходил ходуном.
— Отпусти, щекотно, — велела Олимпиада, дернула ногой и осторожно полезла на второй. Офисный стульчик зашатался, закрутился и чуть не упал.
— Липа, осторожнее!
— Это стол, — пропыхтела она сверху, — на нем едят.
— Я стараюсь.
— А чем я буду пилить крышу? Или что я должна делать? — Она стояла на коленях на стуле, который крутился во все стороны, но до потолочных балок было еще довольно высоко, и стало понятно, что придется вставать на ноги, и Добровольский вдруг подумал, что вряд ли удержит ее, если она начнет падать.
— Пилы нет, — сказал он.
Задрав голову, он смотрел, как она пытается встать на ноги на шатком стуле.
— А что есть?
— Топорик.
— Мне придется ее рубить?
Она не сможет ни размахнуться, ни как следует ударить, подумал Добровольский. Она стоит, согнувшись в три погибели, и как только размахнется, стул повернется и она упадет. Упадет.
— Слезай, — приказал он. — Слезай, ты не сможешь. Придется искать другой путь.
— Дай мне этот твой топорик, — балансируя на дрожащих ногах, как канатоходец под куполом цирка, велела она.
— Ты не сможешь. Липа. Я об этом не подумал.
— Я попробую, — сказала она. Теперь она уже держала равновесие, помогая себе руками. — Ты держишь чертов стул?
— Держу! — рявкнул он. Ладони вспотели. — Но если ты упадешь, я тебя не удержу. Слезай!
— Павел, дай мне топор, пожалуйста.
Он перехватил руки, поднял топорик и протянул ей. Она наклонилась, чтобы взять его, потеряла равновесие, и секунду Добровольский видел прямо перед собой ее глаза, полные отчаяния и ужаса, — но только секунду.
— Рядом с балкой, — сказал Добровольский, ужасаясь тому, что она делает. — Там должен быть стык. Попробуй постучать.
Олимпиада попробовала. Получилось гулко, как в дно бочки, и проклятый стул зашатался, заходил ходуном, и она присела, как Василий, бывший Барсик, когда слышал на улице, как ревут машины.
Добровольский держал неверные, хлипкие пластмассовые ножки изо всех сил.