Началась длинная процедура освящения знамени, пожалованного Усть-Двинскому крепостному батальону Высочайшей грамотой. Стучали молотком, пели молитвы, отдавали рапорты. Лыков пил сальватор[49] и заедал его миногами. Прибыл Зволянский и присоединился к истреблению пива. А знамя все освящали.
Через два часа владыка сел на свой пароход и отбыл. А в кабинете коменданта крепости состоялось долгожданное совещание.
Вел встречу Таубе. Алексей с любопытством наблюдал, как командующий войсками Виленского округа подбежал к барону, обнял его и пророкотал:
– Витя! Ты уже полковник!
– Здравствуйте, Виталий Николаевич.
Участники секретного совещания сразу разделились на две партии. Зволянский, Лыков и Прозоровский сели по одну сторону стола. По другую расположились многочисленные военные. Помимо Троцкого и Таубе, там присутствовали безымянные адъютанты и два важных щекастых туза. Один оказался начальник 3-го армейского корпуса генерал-лейтенант Дмитровский, а второй – начальник 29-й пехотной дивизии генерал-лейтенант Черемисинов.
"Особняком сел Суровцев. Он ни по какой линии не подчинялся Троцкому. Тот был не только командующим округом, но и Виленским, Ковенским и Гродненским генерал-губернатором. Рига в его ответственность не входила. Но храбрый вояка был популярен в армии. Семнадцать лет он прослужил в Туркестане и шесть на Кавказе, маршировал не по паркету, а в поле, под вражеской шрапнелью.
Лицо командующего при виде полицейских сразу приобрело неприятное высокомерное выражение. Лыков видел такое уже не раз, и всегда это его бесило. Военные в империи относятся к правоохранителям с презрением. Почему – загадка. Лишь бывшие офицеры в рядах полицейского ведомства вызывают у строевиков некоторую симпатию.
Лыков приготовился к резкому разговору, но вмешался Таубе.
– Ваше высокопревосходительство, – сказал он громко. – Разрешите представить. Начальник Лифляндского ГЖУ полковник Прозоровский. Директор Департамента полиции действительный статский советник Зволянский.