– А ты не хочешь спросить, нравишься ли ты мне?
– А разве об этом надо спрашивать? Разве я тебе не нравлюсь?
Самоуверенный нахал! Он снова попытался обнять меня, я стала сопротивляться. Тогда греческий бог стал шептать мне про любовь, про свои нежные чувства ко мне, но по мере произнесения монолога слова его становились все более медленными, паузы между предложениями все большими, руки, обнимающие меня, слабели. Я увидела, как глаза его начали слипаться. Он еще пробормотал несколько словосочетаний на тему возвышенных чувств, потом откинулся на подушку и захрапел! Вот и вся любовь! Как все просто.
Я заглянула на кухню и прихватила остатки коньяка в бутылочке. Потом вышла из квартиры и захлопнула дверь. Спящий красавец остался дрыхнуть один. Спи, мой сказочный герой, спи сладким сном!
Я заехала домой, избавилась от образа блондинки и приняла свой естественный вид.
Оба супруга были дома. Гульнара открыла мне, слабо улыбнулась и провела в комнату, где в кресле сидел мужчина лет тридцати с небольшим. Он был худощав и немного бледноват. Он встал мне навстречу и протянул руку:
– Игнат.
– Полина."
"Я села на диване ближе к нему. Гульнара пошла на кухню приготовить нам чай, и, хотя в меня уже больше ничего не лезло после салата «дефан», отказаться было неудобно.
– И после всего этого вы, Игнат, считаете, что сможете найти справедливость?
Я посмотрела в честное и открытое лицо Ремезова.
– А вы считаете, что нужно отступить? Все забыть, простить долг в два с лишним миллиона?
– Насчет забыть и простить – это однозначно нет, а вот отступить… Если вы видите, что бодаться с этим бычарой в лоб бесполезно, может, просто обойти его и дать ему пинка сзади?
Игнат смотрел на меня вопросительно.
– Простите, Полина, я не понял, что вы предлагаете?
– Воевать не силой, а уменьем, хитростью…
– А конкретнее?
– Есть сведения, что у Епифанцева в прокуратуре свой человек. Поэтому ждать, что там на вашу жалобу отреагируют должным образом, не приходится.