Если не возражаете, пойдемте лучше отсюда - здесь все равно темно, и мне трудно как следует рассмотреть портреты."
"Правда, Элоиза немного кривила душой: темнота была здесь ни при чем. Просто всякий раз, когда речь заходила о смерти ее отца, Элоизе становилось не по себе. А полумрак и лица ушедших людей, глядевшие с портретов, только усугубляли ее состояние.
– Сэр Филипп, - проговорила она, - мне хотелось бы видеть вашу оранжерею.
– Сейчас, ночью? - удивился он.
– Завтра, днем. - Элоиза не отказалась бы пойти туда и сейчас, но предлагать это Филиппу сочла неудобным.
– Можно и сейчас, - словно прочитав ее мысли, откликнулся он.
– Но сейчас темно, мы ничего не сможем увидеть!
– Кое-что сможем, - возразил Филипп. - Тем более, что сегодня полная луна.
Элоиза, еще за минуту до того горевшая решимостью, теперь засомневалась.
– Но на улице холодно… - поежилась она.
– Наденьте плащ. Или, может быть, вы боитесь темноты? - предположил он.
– Ничуть, - поспешила заверить его она.
Филипп вскинул бровь, словно давая понять, что ей не удалось его провести.
– Сэр Филипп, - вспыхнула Элоиза, - я надеюсь, вы уже успели убедиться, что я не самая трусливая женщина в мире!
– Успел, - признал он.
– Так что не надо строить таких предположений.
В ответ Филипп лишь поцокал языком.
– Ведите меня! - потребовала Элоиза.
– Как здесь тепло… - блаженно протянула Элоиза, когда за ними закрылась дверь оранжереи.
– Обычно здесь бывает еще теплее. Стекло позволяет солнечному свету воздействовать на растения и сохраняет тепло. Просто последние несколько дней было довольно пасмурно, и воздух здесь успел уже немного остыть.
Сам Филипп довольно часто заходил в оранжерею по ночам - иногда, когда ему не спалось, он брал фонарь и снова шел возиться со своими любимыми растениями. Оранжерея была для него своеобразным убежищем, где он мог укрыться, чтобы лишний раз не видеть тяжелого зрелища, которое представляла его жена, а после ее смерти - прятаться от детей.
Но если раньше Филипп ни ночью, ни днем почти не замечал ничего, кроме своих растений, то сейчас он, казалось, смотрел на мир глазами Элоизы.