– Вам, наверное, любопытно, куда мы едем, – невозмутимо начал разговаривать на совершенно постороннюю тему “заснеженный вулкан” и, не дожидаясь ответа дамы, стал рассказывать: – Итак, это небольшая вилла, она находится неподалеку от Кельна и некогда принадлежала нашим предкам, а если конкретно, то бабушке и дедушке. После их трагической смерти в автокатастрофе, она перешла нам с Дитрихом в совместное владение. Если учесть, что мы пока еще не решили, кому из нас вы станете принадлежать, то поселиться на время выяснения именно там показалось хорошей идеей.
Сволочь! Педантичная немецкая сволочь! Или не понимает, что подобные слова меня оскорбляют?
– Значит, вы еще не оставили идиотскую идею на мне жениться?
Слова “жениться” и “Клаус” по-прежнему очень оригинально соседствовали в моей голове. Буйное воображение мигом нарядило атлетически сложенного блондина в длинную сорочку – последний писк моды восемнадцатого века, на золотистые волосы фантазия нахлобучила колпак, а в руки сунула книгу с религиозными псалмами.
Чего мне стоило не заржать в голос, знал только Господь Бог!
– Идея может и идиотская, а вот титул, дом и семейное дело – это вполне достойный стимул, – ровно ответил Клаус, возвращая меня с небес на землю. – Поверьте, фройляйн, я тоже не в восторге от такого креативного хода со стороны родителей, но не могу позволить, чтобы все достояние семейства Сайн-Витгенштайнов отошло Дитриху.
– У вас совсем не братские отношения. А как же легендарная привязанность близнецов?
– Скончалась в жутких муках еще в подростковом возрасте.
Лаконично. Как понимаю, причинами интересоваться глупо, так как, судя по окаменевшему лицу Клауса, он вполне может поступиться своим воспитанием и послать меня далеко и надолго.
Так что я поступила как умная женщина. Предпочла промолчать. Пока.
Спустя несколько минут в салоне зазвучала классическая музыка. Если бы я была утонченным идеалом этого немца, то, несомненно, не только узнала бы исполнителя, но и с наслаждением зажмурилась, разделяя восторг спутника.
Вот так мы и ехали.
Клаус раздражал меня заумной мордой, на которой по-прежнему светилась надпись “смерть несовершенству”, и с удовольствием слушал музыку, а я мучалась, продумывая пути побега, ибо мне было скучно.