— Так и есть, а теперь давай снимем вот эту штучку, — ухмыляюсь, цепляя края ночной сорочки, и тяну вещицу вверх, обнажая свою малышку.
Откидываю сорочку в сторону, под смущенный взгляд своей Александровны.
— Убери, — рычу практически, когда она поднимает руки, прикрывая аппетитную грудь.
Какого хрена вообще? Какого черта она меня стесняется? После всего что было? После того, что я с ней делал? Опускаюсь перед ней на колени, берусь за край простых хлопковых трусиков, и тяну их вниз.
— Моя, моя красавица, — шепчу, поднявшись на ноги, придерживаю Ксюшу за талию, помогая тем самым перешагнуть через белье, и дурею, жадно осматривая ее тело.
Потому что это невозможно, нереально просто, смотреть на эти плавные изгибы, на грудь, с заостренными, бесконечно манящими розовыми вершинками, на бедра округлые, женственные. Смотреть и не иметь возможности осуществить желаемое. И она, словно не понимая совершенно, как действует на меня ее обнаженное, до ряби в глазах, соблазнительное тело, кладет маленькие ладошки мне на грудь, пальчиками обводит рельеф мышц, не решаясь опустить взгляд ниже, на меня смотрит, немного испуганно и в тоже время с явным интересом.
Не теряя времени, разворачиваю Александровну, и подталкиваю к душевой, сам следую за ней. В кабинке избавляюсь от белья, отбрасываю в сторону и задвигаю перегородку. Ксюша на меня не смотрит, старательно настраивает воду, а потом вскрикивает громко, когда сверху на нас обрушивается поток прохладнойводы.
— Тише-тише, — обнимаю ее, прижимаю к себе спиной, испытывая невероятной кайф.
Моя, моя малышка, моя самая красивая девочка.
— Я говорил, что ты самая красивая?
Веду ладонями по оголенным плечам, спускаюсь ниже к груди, сжимая ее в своих ладонях, перекатывая между пальцами затвердевшие соски.
Блядь!
Я мазохист, однозначно мазохист, раз по доброй воле на это пошел.
Одной рукой продолжаю сжимать грудь, второй спускаюсь ниже, оглаживаю плоский животик под учащенное дыхание своей малышки.
— Егор.