У нас оказывается технари слишком ограничены, гуманитарные предметы им, блин, не даются, страну позорят.
В общем много громких слов и негодования, и вот у нас уже гуманитарные дисциплины на первом курсе наравне с точными науками. Безграмотные мы, видите ли, в математике шарим, а по-русски писать не умеем, не говоря уже о языках иностранных. В общем взялись за технарей серьезно, это на бумажке все только экспериментом зовется, а на деле все уже решено.
Так что вместе с матаном будем изучать все прелести великого и могучего.
Я останавливаюсь в нескольких шагах от друга и его жертвы, краем сознания осознавая, что девчонка никакая не студентка и не ромашка, и в подтверждение моим догадкам до слуха доносится ее звонкий голос.
— Василиса Григорьевна Влащенко, преподаватель английского языка, — звучит гордо, и я хоть и не вижу, но представляю триумф в ее взгляде, жаль правда, что вряд ли пламенная речь ромашки-училки возымеет хоть какой-то эффект на Белого, скорее подогреет интерес. Я слишком хорошо его знаю.
Василиса Григорьевна, значит. Училка. Нет не так, преподаватель. Один хер. Я стою поодаль, наблюдаю за выяснениями отношений между преподавателем английского языка и лучшим другом, и понимаю, что карма все-таки существует.
Ромашка скрывается за дверью, а Белый, развернувшись, движется в мою сторону.
— Она же старая, — не сдержавшись, припоминаю его же слова, стоит ему только со мной поравняться.
— Смешно, шутку оценил, — не реагирует, ну ничего-ничего, у меня много времени. Я оторвусь как следует.
— Да я и не шутил, — продолжаю нагнетать обстановку."
"Он молчит, чем сильно меня удивляет, и откуда у нас столько сдержанности и терпения.
Мы пересекаем длинный коридор, движемся в сторону нужной аудитории, слава ректору, дед все решил за нас, вся бюрократия обошла стороной, только разницу в часах придется отработать, но это не страшно, все лучше, чем вытанцовывать перед приемной комиссией и деканом.
Уже почти доходим до нужной нам двери, как Белый внезапно останавливается, и, тряхнув головой, разворачивается.