И издав короткий стон, он сдается, как всегда, как это было раньше, не может она этому притяжению противится, а я кайфую просто, от податливости ее, от ответа робкого, от запаха головокружительного и вкуса ее губ. Моя, только моя, потому что я не отпущу, я не позволю просто исчезнуть, не позволю принадлежать кому бы то ни было кроме меня. Она мой наркотик, с самой первой нашей встречи и по сей день, наркотик, без которого я даже дышу с трудом и ломает так, что я сдохну скорее, чем откажусь.
И понимаю вроде, что в руках себя держать нужно, что за стеной там, в комнате, ребенок маленький, а не могу, просто не силах я себя контролировать, потому что Александровна сама ко мне тянется, сама целует, сама обнимает.
— Егор… Катя, — словно читая мои мысли, Ксюша шепчет мне в губы и я, наплевав на все на свете, подхватываю ее под бедра, вынуждая обхватить меня ногами, и несу в сторону кухни, не переставая целовать свою Александровну.
— Егор… Волков, мы должны, нужно остановиться.
Сажаю ее на край столешницы, смотрю в глаза и улыбаюсь. Взгляд рассеянный, затуманенный что ли, губы припухшие, щеки румянцем налившиеся. Красивая, она такая красивая, что крышу сносит просто.
Я понимаю, что с каждой секундой, с каждой минутой, проведенной рядом с ней, я все сильнее тону в этой ненормальной, необъяснимой просто зависимости. И мне нравится, мне черт возьми это безумно нравится.
— Хватит, Ксюш, хватит сопротивляться, к тому же ты сама этого не хочешь.
Не позволяю ей ответить, подумать даже, просто целую, потому что это самое верное, самое правильное решение. Я хочу, чертовски хочу, чтобы она себя отпустила, чтобы поддалась нашей общей слабости. И ликую, ведь она и правда не может мне противостоять. Сильнее прижимаю ее к себе, руками скольжу под тонкую футболку и дурею просто от того, какая мягкая, какая нежная у нее кожа. Поднимаюсь выше, сжимаю грудь и едва ли сам не стону от восторга в тот момент, когда со стоном Ксюша откидывает голову назад, разрывая поцелуй и открывая мне доступ к шее, к манящей пульсирующей жилке, по которой хочется провести языком, прикусить зубами тонкую кожу, оставив на ней следы, заклеймив, пометив, обозначив своей.
И я, не сумев отказать себе в удовольствии, делаю это под испуганный писк своей девочки, покрываю поцелуями ее шею, всасываю нежную, покрывшуюся крупными мурашками кожу, чувствуя, как дрожит моя Александровна.