Не хорошо, конечно, в чужих вещах рыться и правильнее было бы позвать мать Александровны, но я ведь весь такой неправильный. Достаю из шкафа сухие вещи и возвращаюсь к кровати.
— Ксюш, — тереблю Александровну за плечо, — Ксюш, просыпайся. Ксююш.
Разбудить ее получается не сразу, она всеми силами от меня отмахивается, морщится смешно и пытается отвернуться. И когда наконец открывает глаза, не сразу понимает, кто перед ней находится.
— Т…ты? — сводит брови к переносице, щурится.
— Я, Александровна, я, — улыбаюсь своему домовенку.
— Ты что здесь делаешь? — кажется, мы окончательно проснулись.
— Как что? Лечить тебя приехал, болезную. Но давай-ка сначала переоденемся.
Движемся в верном направлении
Ксюша
— Т…ты?
Мне кажется, что я брежу, потому что улыбающийся Волков, сидящий рядом, с моей одеждой в руках явно не настоящий. Не может он быть настоящим. Только не здесь, не в моей спальне.
— Я, Александровна.
Нет, голос совершенно точно настоящий и Егор вполне реальный.
— Что ты здесь делаешь?
— Как что? Лечить тебя приехал, болезную. Но давай-ка сначала переоденемся.
Я все еще не слишком хорошо соображаю, меня знобит, голова раскалывается так, словно ее долбят перфоратором. Ветрянка, точно, чертова ветрянка. Мне так плохо не было с тех пор…да, Господи, никогда не было. Проклятая детская болячка.
— Иди ко мне, — разбираю вкрадчивый шепот рядом.
Волков просто притягивает меня к себе, а мне, несмотря на всю паршивость моего состояния, хочется улыбаться.
Он ведь мне и правда нравится, больше, чем нравится, и обманывать саму себя становится все сложнее. И вчера, после всего, что я ему позволила, захлебываясь собственными стонами, утопая в небывалом удовольствии, я и мысли не допускала, что он вот так просто меня отпустит и собственноручно доставит домой.
А что в общем-то я могла ему предъявить? Да что там, я и слова выдавить не могла, молча строила догадки, мучительные и совсем не радужные. Потому что не так должен был закончиться этот вечер, совершенно не так.