Это был сигнал к действию. Для Чиряева Мары больше не существовало. Очеретин, взяв двух телохранителей, отправился к ней домой. В это время уже пролежавший несколько часов в канализационном люке Егор даже представить себе не мог, как ему «повезло». Если бы его не застрелили, пытки, ожидавшие его, оказались бы пострашнее средневековых."
"Шпицын теперь возглавлял охранное частное агентство «Чагчаран», сменив на этом месте убитого месяц назад Артемьева. Сотрудники агентства подозревали, что Шпицын и стоявшие за ним люди знали о гибели Артемьева несколько больше, чем следователи, но предпочитали об этом молчать, опасаясь за собственную жизнь.
Шпицын сидел у себя в кабинете, когда зазвонил телефон. Он схватил трубку, надеясь услышать, что Фанилина наконец нашли. Но звонок оказался неожиданным.
— Здравствуй, Толик, как дела?
— Добрый день, — растерянно ответил Шпицын.
— Узнал меня?
— Конечно, узнал, — пробормотал Шпицын, — я вас сразу узнал.
У братвы было принято обращаться друг к другу на «ты».
— У Жени неприятности, — сказал Шахматист, — ты можешь ко мне приехать прямо сейчас?
Это была не просьба — приказ. А приказы нарушать не положено.
— Конечно, могу, — выдохнул он, — у Евгения Алексеевича неприятности, мы и принимаем меры. Я только Матвея предупрежу и сразу приеду. Евгений Алексеевич дал нам поручение.
— Дурак, — с презрением бросил Шахматист, — сказано приезжай, значит, приезжай. Звонить еще вздумал кому-то.
— У нас поручение…
— Я говорю тебе, не нужно звонить. Нет больше твоего Матвея.
— Как это нет? — шепотом спросил Толик. — Полтора часа назад мы с ним разговаривали.
— Он умер, — сообщил Шахматист, — приезжай скорее. Дело важное есть. Знаешь, где я обычно обедаю? Там и встретимся.
— Да, да, конечно. — Толик осторожно положил трубку, подумал с минуту и быстро позвонил по мобильному Очеретину.
— Слушаю вас. — Шпицын замер. Говорить было опасно. Но, с другой стороны, все надо проверить.
— Алло, — срывающимся от волнения голосом сказал Шпицын, — алло, кто говорит?
— Кто вам нужен? — И тут Шпицын понял, что это водитель, тот самый, которого Чиряев приставил к своей женщине.
— Костя, ты? — спросил Шпицын.