— Он достал из портфеля пачку фотографий.
— Давай сюда! — Дрожащей рукой Чиряев взял снимки и один за другим стал рассматривать.
— Со мной она такого не делала, — он рассмеялся каким-то лающим смехом.
— Не обращай внимания, — сказал Тумасов, — все женщины одинаковые…
— Погоди, не мешай. Видишь, я занят. Смотрю на свои рога. Этот Фанилин настоящий кобель. Надо же, так обхаживать сучку! Как он ее… Даже зависть берет."
"Он вдруг запустил пачкой в стену и, когда фотографии рассыпались по полу, стал их топтать ногами, рыча словно зверь.
— У вас проблемы? — спросил по-немецки надзиратель.
— Нет, нет, — тоже по-немецки быстро ответил Тумасов, — все в порядке. Никаких проблем.
Надзиратель вышел. Но едва он скрылся за дверью, как Чиряев бросился на Тумасова и схватил адвоката за горло.
— Думаешь, я дурак? Увидел фотографии и чокнулся? Ни он, ни она не решились бы на такое.
— Отпусти, — прохрипел Тумасов, — отпусти меня.
Чиряев убрал руку. Адвокат закашлялся и с неожиданной злостью сказал:
— Никакая это не фальшивка. У меня кассета есть. На ней все записано. И как они в ресторане ужинают, и как к нему домой едут, и что потом делают. Все есть. В цвете и звуке. — Сказал и сам испугался.
Чиряев уставился на него ненавидящими глазами. Он больше не хватал адвоката за горло.
— Значит, они и кассету сделали.
— Сделали, — кивнул Тумасов, на всякий случай отходя к столу.
— Это не Фанилин с Марой такое придумали, — уверенно заявил Чиряев, — Фанилин дешевка, альфонс. Ребята пару раз накостыляли ему по шее, он сразу в кусты. Значит, это заказ был, чтобы унизить меня. Кто-то на него вышел, заплатил деньги, а потом эти пленочки сделал и кассету. Интересно, Тумасов, кто бы это мог быть?
— Откуда мне знать? — пожал плечами адвокат, испуганный неожиданным спокойствием своего подзащитного.
— Все предусмотрели, — сказал Чиряев, — даже фото тебе прислали. И кассету. Значит, ужин, говоришь, тоже записали на пленку?
— Скорее обед, когда они на улицу вышли, еще светло было.
— И сразу все прислали тебе, — Чиряев поднял глаза на Тумасова, и тот вздрогнул, прочтя в его глазах приговор всем, кто осмелился на такое.