Долговязый не имел возможности говорить, поскольку кляп ему так и не вынули изо рта, делал большие глаза, отрицательно замотал головой.
— Степан, ну-ка вынь ему эту затычку, — обратился к Сержанту Варяг.
— Это не я! — срывающимся голосом стал объяснять Сухарь. — Я здесь ни при чем. Я только на стреме стоял да чемодан нес! Клянусь! Я этого старичка даже в глаза не видел! Клянусь!
— Не клянись, крыса. Веры тебе все равно нет. Ты, падаль, к тому же поднял свою грязную лапу на то, что принадлежит смотрящему по России! И тебе по всем законам положена смерть.
Этот урод не вызывал в нем никакой жалости, но обстоятельства требовали сдержанности и хладнокровия.
— У тебя нет выбора, Сухарь. И ты это понимаешь. Но я предлагаю тебе сделку. Ты скажешь, кто вас послал в Кусково, и, если будешь со мной откровенен, возможно, я тебя отпущу.
Глаза долговязого сейчас выражали отчаянный страх: ему явно хотелось жить, и он готов был цепляться за любую соломинку, но что-то его останавливало в откровениях, и он, с трудом разлепив пересохшие губы, промямлил:
— Нас люди послали.
"Варяг чувствовал, что Сухарь темнит. Что-то его останавливало. С ненавистью взглянув на него, Варяг мрачно процедил сквозь зубы:
— Играть со мной вздумал, сука! Ну-ну. Думаешь, только ты пыткой умеешь заставить человека заговорить? Ошибаешься. Я этим хоть и не грешу, но навык, поверь мне, имею. Я таких сук, как ты, всю жизнь давил и давить буду — и на зоне, и на воле! Везде.
В интонации голоса и во взгляде Варяга было нечто такое, что подействовало на Сухаря как гипноз: он даже зажмурился от ужаса и, заикаясь, выдавил:
— Ма-аксим… П-п-петрович… Шубин… меня… нас… направил… А старика я и пальцем не трогал… Я ж говорю, даже не видел его.
Варяг внешне ничем не выдал своих чувств. Но с души как будто сняли тяжелый камень, и он вдруг ощутил невероятное облегчение. Туман неясности рассеялся, из бессвязных осколков отрывочной информации сложилась цельная четкая картина.