Уборщик полировал пол широким пылесосом, словно нарочно направляя его на стоящих перед расписанием туристов: они вздрагивали, когда он наезжал на них этим пылесосом, и переносили свои чемоданы подальше.
— Четырнадцатая платформа, — сказал Стюарт. — Идем.
В поезде было тепло. Мы уселись на противоположные сиденья; я с сожалением сняла благословенную куртку, и Стюарт убрал ее на полку для багажа.
— Наверное, мне придется целый день таскать ее в руках, — сказала я.
— Не думаю, там обычно ветрено, так что она тебе пригодится.
Он оказался прав. В Брайтоне было жутко ветрено и жутко холодно. Мы спустились к морю — там ветер дул еще свирепее. Я нахлобучила шапку на самые брови, надвинула капюшон, а Стюарт на всякий случай держал меня за руку, чтобы не унесло ветром. Море бурлило — волны роняли клочья белой пены, которую ветер поднимал в небо и швырял нам в лицо. Мы постояли, держась за сине-белые поручни брайтонского пирса, поражаясь мощи морской стихии.
Стюарт что-то сказал, но ветер унес его слова за горизонт.
Но меня не покидало чувство, что Ли где-то рядом.
Пару раз я уже схватилась за сердце: сначала мимо прошел светловолосый мужчина в синей куртке — я спряталась за спину Стюарта. А потом, когда мы стояли у моря, увидев молодую пару, выгуливавшую пекинеса, я чуть не грохнулась в обморок от испуга. И ведь прекрасно понимала, что Ли никак не может идти рядом с женщиной и ее — господи! — крошечной собачкой, но ничего не могла с собой поделать.
Приближалось десять часов, мне пора было пить чай, и мы зашли в кафетерий рядом с маленькой площадью, где пожилой уличный музыкант замерзшими пальцами играл на гитаре, немудреный такой мотив.
Тут в кофейню вошел высокий мужчина, сердце мое снова ухнуло куда-то в желудок.
— Что с тобой? — спросил Стюарт.
С огромным трудом я взяла себя в руки:
— Ничего… Так что ты говорил?
— Это ты его так боишься? — спросил он, понижая голос.