— Я и так слишком долго молчала… Надеялась… Думала, так будет лучше, и… боялась… — вырвалось у нее отчаянное признание. — Сначала за тебя… Потом твоего осуждения… Я бы не вынесла, если бы ты меня возненавидела. Или презирала. Прости мое малодушие… солнышко.
— Я бы никогда…
— Тс-с-с. Не перебивай, — мама сжала мою руку. Каждое слово давалось ей с большим трудом, но она упрямо продолжала. — Я боялась… да… Откладывала этот разговор… откладывала… А сейчас вдруг поняла, что могу больше не очнуться… Не возражай, — она снова стиснула мои пальцы.
Она запнулась, прерывисто хватая ртом воздух, скользнула языком по пересохшим губам и потянулась к кружке с водой. Я помогла ей напиться, растворив в питье чайную ложку настоя горецвета, как учила меня Зора, и мама снова откинулась на подушки, переводя дыхание.
— Вот…
Мама подняла мою ладонь повыше и, расслабив завязки на рубашке, вложила мне в руку серебряный кулон.
Сколько я себя помнила, она всегда носила это украшение, простенькое, совершенно не подходящее для герцогини, и очень редко его снимала.
— Это медальон твоего отца… Настоящего… — мама настороженно вгляделась в мое лицо. — Ты не удивлена…
Она не спрашивала, скорее, подтверждала очевидное, но я все же ответила:
— Нет.
Как ни странно, я, действительно, не удивилась. Наверное, внутренне давно готовилась к чему-то подобному.
После всего, что случилось, в Кайнасе и Товиле, меня мучила, рвала на части мысль, что мой собственный отец готов был так поступить со мною. Без сомнений и сожалений, унизить, растоптать, убить. Как это возможно? Как?! Неужели он настолько меня ненавидел? Но за что?
А теперь многое встало на свои места. Оставалось только узнать…
— Кто он?
Мама забрала у меня медальон.