Санитарная рота полка, а стало быть, и санчасть располагались в старенькой одноэтажной школе с толстыми стенами, построенной задолго до революции (наверняка бывшая усадьба какого-нибудь помещика). Здесь имелись медпункт, отделение санитаров и фельдшеров, стационарное отделение-палата на двенадцать коек и кабинет старшего полкового врача.
Писарь Епифанцев, загипсованный и перебинтованный так, что были видны одни глаза да дырки для носа и рта, лежал в полупустой палате у окна. Возле него хлопотала белокурая женщина лет тридцати, лейтенант медицинской службы.
– Оперуполномоченный отдела контрразведки «СМЕРШ» младший лейтенант Ивашов, – представился женщине Егор.
– Военфельдшер Пушина Федора Андреевна, – мельком глянула на него женщина и вновь повернулась к Епифанцеву.
– Мне бы хотелось знать, что с ним случилось, – сказал Ивашов."
"– Мне бы тоже, – не оборачиваясь, ответила военфельдшер Пушина. – Могу только сказать, что налицо многочисленные переломы, тяжелая черепно-мозговая травма и повреждения внутренних органов.
– Какой высоты?
– Большой!
– Например?
– Например, с крыши Дома культуры, где размещается штаб полка.
– А где его нашли?
– Во дворе за штабом и нашли…
Младший лейтенант переглянулся с сержантом Масленниковым – вот почему тот не мог найти писаря. В это время Епифанцев уже лежал поломанный и без сознания за Домом культуры.
– Ах, вот оно что… А кто его нашел?
– Солдаты из штабного взвода.
– Он может прийти в себя?
– Может, – кивнула Федора Андреевна. – А может в любую минуту умереть. Нужно вести его в госпиталь или больницу, где есть лекарства, оборудование, специалисты. И в то же время его нельзя трогать, так как перевозки он не перенесет и попросту умрет по дороге.
– Мне нужно поговорить с ним… – тихо произнес Егор.
– Это сейчас невозможно, – так же тихо ответила военфельдшер Пушина. – Вы не видите, что он без сознания?
– А можно его как-то привести в чувство? Хотя бы на время?
– Даже нужно.
– Ну, так сделайте что-нибудь!
– А я, по-вашему, чем сейчас занимаюсь?
Военфельдшер сделала какой-то укол и присела на краешек кровати. Ивашов остался стоять.
Менее чем через четверть часа писарь открыл глаза.