После Томска неприятности посыпались на них как из рога изобилия, начиная с того, что Михайла отморозил нос, который несколько дней напоминал огромную багрово-синюю сливу, нестерпимо болел и чесался. И Маша на каждой остановке вынуждена была возиться с незадачливым лакеем, как с маленьким, уговаривала его наложить на нос повязку с гусиным жиром и не срывать ее, как бы ни хотелось ему почесать свой злосчастный нос. Михайла капризничал и изводил ее стонами по поводу утраченной красоты. Но на подъезде к Красноярску нос уже принял прежние размеры, потерял зловещую окраску, и только оставшиеся кое-где коросты напоминали о былом несчастье.
На последней перед Красноярском станции произошел еще один досадный случай. И хотя он не касался их непосредственно, но произвел на Машу тяжелейшее впечатление и испортил настроение чуть ли не до самого Иркутска."
"На станцию они прибыли утром, но, несмотря на ранний час, она была заполнена проезжающими, и Маше пришлось дожидаться более часа, прежде чем им подали завтрак: стопку горячих, политых маслом блинов и настоящий кофе со сливками, который она не пила, пожалуй, со своей остановки в Перми.
Молодой казачий есаул, дожидавшийся смены лошадей на соседней с ними лавке, заметил, что Маша закончила завтрак, и подошел к ней.
– Сударыня, – он смущенно мял в руках баранью папаху, явно стесняясь и не зная, как обратиться к ней, – не изволите ли выслушать меня?
– Пожалуйста, – насторожилась Маша, – что вы хотите?
– Видите ли, я сопровождаю в Красноярск девицу, совершившую злодейское убийство казачьего урядника.
– Она что, больна? – спросила Маша.
Есаул развел руками:
– Да нет! Раскольница она, из самых вредных, из скрытников. Есть напрочь отказывается, твердит только, что из мирской посуды ни крошки не возьмет, и воду не пьет.
Маша прошла за занавеску и остановилась, пораженная увиденным. Перед ней на широкой деревенской скамье лежала девушка такой необыкновенной красоты, что ее не смогли испортить ни черные тени под глазами, ни заострившийся нос, ни почерневшие, иссохшие от жажды губы.