К чести Савеловского, он моментально разобрался, что к чему, сменил офицера с дежурства и успокоил рассерженных молодых людей. Двое казаков увели провинившегося в сторону гауптвахты. Каторжане вернулись разгружать дрова, а плац-адъютант проводил Машу до ворот и попросил прощения за поведение своего подчиненного, которого он пообещал примерно наказать. На выходе из острога он попрощался с девушкой, поцеловал ей ручку и клятвенно заверил, что оставленный ею в комнате обед сию же минуту будет доставлен в каземат к Дмитрию Владимировичу.
Мордвинов в это время был в Чите, но уже на следующий день, вернувшись в Терзю, навестил Машу, извинился за пьяного офицера и пообещал, что впредь она никогда не будет подвергаться подобным грубостям и унижениям. Через некоторое время она узнала, что оскорбившего ее негодника перевели пусть и не на Кавказ, но в богом забытый гарнизон на границе с Китаем, где, кроме солдат, никакого русского населения не было.
Позже Маша поняла, что эта история могла закончиться очень печально не только для них с Митей, но и для тех молодых людей, которые так безоглядно бросились на ее защиту.
В конце марта Прасковья Тихоновна познакомила ее с местной портнихой Екатериной Прокопьевной Полынской, осужденной на каторжные работы. Но, как женщина и бывшая дворянка, она ни дня на них не работала. По ее рассказам, она стала жертвой своего мужа, полковника, изобличенного в изготовлении фальшивых ассигнаций (насколько Маша знала, этот промысел был весьма популярен в Сибири, и некоторые даже очень богатые купцы успешно занимались им, сплавляя поддельные деньги доверчивым китайским и монгольским торговцам).
Освобожденные до срока по амнистии или по болезни, а зачастую просто за хорошее поведение и усердие, они жили своими домами, сеяли хлеб, разводили скот, некоторые торговали. Правда, дома у них были победнее, хозяйство и огороды поплоше, чем у потомственных казаков и староверов, исстари населяющих эти места."
"Но у самой Полынской была очень чистенькая, светлая квартира из трех комнат.