– Мария Александровна, спускайтесь к нам! Смотрите, какую прорву карася да окуня добыли!..
Через час, погрузив рыбу и снаряжение на телегу, двинулись в обратный путь. Прасковья Тихоновна правила лошадью. Маша сидела рядом с ней, то и дело оглядываясь на трусивших позади на мелких монгольских лошадках Антона и Цэдена. Бурят сидел на своем мохнатом скакуне как влитой, с полузакрытыми глазами, и, казалось, продолжал спать на ходу. Но Маша знала, что этот его вид обманчив. Несколько дней назад он так же, вроде бы в полусонном состоянии, одной стрелой снял с сосновой ветки рысь, которая, вероятно, по молодой еще дурости решилась было спрыгнуть на холку Антонова коня.
С той поры Прасковья Тихоновна полюбила бурята несказанно, и хотя по-прежнему называла его «нехристем», но заставила Антона сколотить инородцу топчан, которому определили место в сенях, тем самым грозный страж превратился едва ли не в члена семьи.
Мордвинов поначалу возмутился подобным самоуправством настырной казачки. Возможно ли брать на содержание чуть ли не собственного стражника? Но потом махнул на эти вольности рукой, проворчав, что в случае появления какой-либо комиссии ему и так уже не сносить головы за все допущенные послабления.
Дорога пошла в гору. Маша спрыгнула с телеги, решив прогуляться по обочине, чтобы собрать в букет жарки и сиреневую медуницу. И сразу вспомнила, как несколько дней назад подбирала с дороги маленькие букетики цветов, в основном из незабудок, росших в придорожных канавах. Их умудрялся сорвать и оставить на дороге Митя, зная, что Маша в сопровождении «амура» едет следом на телеге, пытаясь улучить момент и переброситься с ним хотя бы несколькими словами.
"По настоянию тюремного лекаря всех каторжан разделили на небольшие группы в пять-шесть человек и стали раз в неделю по очереди выводить за территорию острога к горячим минеральным источникам. Мордвинов с позволения генерал-губернатора Муравьева разрешил самым больным принимать лечебные ванны, так как здоровье многих осужденных по окончании зимы значительно ухудшилось.