«Не такой человек, – говорит, – князь Гагаринов, чтобы погибнуть!»
Все это быстро, скороговоркой, сообщал им Антон, помогая перетаскивать их груз в шлюпку. Потом взял на руки Машу и тоже перенес в шлюпку. Сидящий на корме мичман весело посмотрел на Митю и произнес:
– Здравия желаю, господин капитан-лейтенант! – и поднес руку к козырьку фуражки.
– Саша? Кондратьев? – изумился Митя. – Неужто ты?
– Ну, меня трудно не узнать, – улыбнулся мичман, – а вот вас только по голосу! – И покачал головой.
– Ничего, – Митя разгладил бороду, густую, темную, ею он зарос почти по самые глаза, и Маша подумала, что в своем нынешнем обличье он очень похож на разбойничьего атамана. По крайней мере, именно таким она представляла его себе по картинкам в детских книжках.
– Ничего, – повторил Митя, – дайте мне только до бритвы добраться, и уж поверьте, расстанусь я с этим украшением без всякого сожаления!
– Весла разобрать! – прозвучала над притихшей бухтой команда мичмана.
* * *
– Ну, Алексей, у меня просто нет слов от восхищения! – сказал Митя, отрываясь от шханечного журнала[57] и от множества карт, таблиц промеров глубин и других бумаг, в которых с присущей барону тщательностью заносились результаты исследований Сахалина, пролива, отделяющего остров от материка, устья Амура.
Алексей отодвинул бумаги в сторону:
– Признаюсь, я тоже тебе завидую, но несколько по другому поводу!
Митя виновато посмотрел на него:
– Я знаю об этом, но сумеешь ли ты когда-нибудь понять меня и простить?
– Мне хочется знать одно: ты действительно любишь Машу?"
"– Ты мог бы об этом не спрашивать, – Митя глянул на него исподлобья. – Поверь, для меня нет никого дороже ее, и прости, прошу еще раз, если сможешь, за то, что перешел тебе дорогу.