— Любовь? Что я слышу? Ты так холодна и озлоблена, так носишься со своими обидами, что вообще никого любить не способна!
— Неправда! — порывисто возразила Селина, возмущенная несправедливостью упрека.
— Разве? — Пирз встал напротив нее, и сердце молодой женщины заныло от жалости: в уголках его губ пролегли глубокие морщины, под глазами — темные тени. И эта вечная презрительная гримаса…
И вдруг Селине отчаянно захотелось стереть это издевательское выражение с его лица.
— Я люблю отца, — тихо сказала она. — Я люблю Мэри… и… и… я люблю тебя, Пирз.
В комнате воцарилась гробовая тишина: слышно было, как гудит в кухне холодильник. Боже, как она отважилась на такое! Но брать свои слова назад было уже поздно!
— Что ты сказала?
Нервничая и смущаясь, Селина глядела на Пирза, словно утратив дар речи.
— И как давно ты обнаружила в себе так называемую любовь? — холодно осведомился он. — В тот день, когда я улетал в Нью-Йорк, о любви и речи не шло!
— Я старалась для твоего же блага, — обреченно проговорила она.
Последние слова, исполненные муки и боли, прозвучали еле слышно. Если Пирз не может полюбить ее, пусть хотя бы простит.
Селина заставила себя поднять глаза, поразилась бледности Пирза, инстинктивно потянулась к нему, полагая, что тому плохо. Пирз резко отшатнулся, и Селина вспыхнула до корней волос.
— Боже мой, — выдохнул он наконец. — Это правда? Ты в самом деле веришь, что для меня имеет значение, кто твои родители?
Боже, что за жестокие слова! Разумеется, ему дела нет до ее происхождения и до нее самой тоже… И вдруг она оказалась в его объятиях. Пирз привлек ее к своей груди, спрятал лицо в густых волосах.
— Селина, Селина, разве ты до сих пор не поняла: я так люблю тебя, что все остальное не имеет значения… просто не имеет! — повторил он, обнимая ладонями ее лицо, заставляя смотреть себе в глаза. — Маленькая дурочка, зачем ты так мучила нас обоих?
Жаркий поцелуй воскресил ее к жизни. Руки молодой женщины лихорадочно скользнули под пиджак, затеребили тонкий шелк рубашки, губы приоткрылись. Но Пирз слегка отстранился.