- Он разрешит! Конечно, разрешит! Дядя Тамерлан, а жеребеночка ты мне покажешь? Он маленький? А как его зовут?
- Светлячок. Её зовут Светлячок. Это кобылка.
- Светлячок? Как меня? Правда? - ее глазенки орехового цвета округляются.
- Правда. Я подарю ее тебе, хочешь? Это будет твоя лошадка.
- Подаришь, мне? - и бровки, которых почти нет после химиотерапии бегут вверх.
- Тебе. – голос хрипит, не могу сдержаться.
- Спасибо, дядя Тамерлан. Спасибо!
Она протягивает ручонки, обнимает меня, прижимается своим хрупким тельцем, и я…
Нельзя.
Как вовремя звонит телефон!
Я бурчу какие-то извинения, выскакиваю из палаты в коридор…
Юсиф звонит. Сандро приболел, вялый, температура тридцать восемь.
Ох… как же это все некстати! Я не могу сейчас заболеть! Никак…
- Тамерлан, что случилось?
Зоя вышла в небольшой холл, в котором я стою, прислонившись к стене и закрыв глаза.
- Все… все в порядке.
- Я слышала, что ты говорил, прости.
- Мне нельзя. Завтра процедура. Мало ли что… и потом, я не смогу потом прийти сюда к Свете.
- Ничего страшного. Завтра от тебя требуется только… только материал. А Света… я объясню, что ты нужен сыну.
- Но и ей я тоже нужен! И она мне нужна! Я четыре года ее жизни пропустил…
- Тамерлан, езжай к сыну, ты нужен ему.
- А тебе? Тебе я совсем не нужен, да?
Чёрт. Я не хотел срываться. Не хотел, чтобы она слышала мою боль, мою слабость.
Совсем неожиданно Зоя подходит ко мне, почти вплотную. Заглядывает в глаза.
- Нужен. Без тебя я не смогу спасти дочь. Но ты нужен и своему сыну тоже.
Мне кажется, что во мне пробивают дыру ее слова. Без меня она не сможет спасти дочь. Только это нужно ей от меня.
А мне нужна она, особенно, когда она стоит вот так близко! Когда мои ноздри щекочет ее аромат, такой тонкий, тот, который я могу узнать из тысячи, из миллиона.
Если бы я ослеп, как Илик когда-то, я узнал бы Зою именно по аромату…
И сейчас опять срывает все предохранители.
Я хватаю ее, поворачиваю, впечатывая в стену. Прижимаюсь лбом к ее лбу, глядя в ее глаза, такие близкие, такие далекие.
Вижу, как в них появляется то самое равнодушное выражение, к которому я привык. И кожа снова становится бледной. Белой. И дыхание она сдерживает, но не потому, что ей приятно мое прикосновение. Нет.
Наоборот. Она его едва терпит. Терпит, потому что приходится терпеть.