Глаза открывать не хочется — если рядом окажутся люди, мне опять придется выкручиваться, хитрить, а мне так хорошо сейчас одной, когда никто от меня ничего не ждет, когда душа открыта миру, и нет нужды обороняться. Жадно впитываю в себя прекрасные звуки, восхитительные ароматы и, кажется, дойдя до краев, мой восторг растекается в глупую, блаженную улыбку.
Рядом со мной, буквально в метре от головы, раздается деликатное покашливание. Ну почему хорошего всегда настолько мало? Затаив дыхание, прикидываюсь безнадежно усопшей.
— Сира, тебе пора поесть и выпить целебный отвар — раздается нежный, мелодичный голос. — Если ты не желаешь общаться, я не стану докучать разговорами. Однако уверена, ты будешь не против узнать последние новости!
Приходится подавать признаки жизни. Все, как положено: сначала легко трепещут ресницы, затем, чуть прищурившись, дрожат веки и, наконец, беззастенчиво распахнув глаза, рассматриваю место, в котором очутилась.
Я лежу на мягком ложе, каким-то образом приросшем к тонким, опущенным почти до земли ветвям огромного дерева. Меня оплетают тонкие, светящиеся нити, от которых исходит еле заметная вибрация. Вокруг меня много таких же, обезноженных кроватей, за лозы крепящихся все к тому же дереву. И непонятно, где кончается листва, а где начинаются лечебные нити.
Некоторые постельки раскачиваются, как моя, нежно баюкая свернувшихся в калачики людей. Некоторые висят порожними, ожидая своего часа поработать люлькой.
Сквозь густую крону кое-где пробиваются яркие блики, волшебными светлячками усеивая ближайшее пространство. Справа, чуть в отдалении виднеются башни Храма.
— Где я? — интересуюсь у сухощавой женщины средних лет. Она стоит прямо передо мной, одетая в темно-сапфировое платье, и удерживает в руках деревянный поднос с тарелками.
— Мы в лазарете, — она недоверчиво качает головой. — Ты не помнишь это место?
— Нет.