Тогда мы сложили большой костер, но за самим сожжением мне позволили наблюдать только из окна, запретив даже близко подходить к завернутому в белую ткань телу. От сладкого, тошнотворного запаха, пробирающегося под рамы, наполняющего комнату даже с такого расстояния, становилось плохо. Я не могла есть еще дня три, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. А потом внезапно заболели почти все мужчины разом. Практически одновременно. Тогда ни о какой возможности сидеть в комнатах больше не было и речи. Закрыв нос тряпкой, пропитанной в едком растворе, нацепив кожаные перчатки, которые должны были хоть как-то уберечь от заразы, я присоединилась к женщинам, которые еще могли ходить за больными.
Мой супруг пережил ту зиму. Видно, внутренних сил организма как-то хватало на то, чтобы не пустить заразу внутрь, несмотря на то, что он, наравне со всеми, работал и в поле, и в лазарете.
По весне погребальных костров было в разы больше. Мужчины, те, кто сумел пережить болезнь один раз, съедались горячкой за день-два. Многие женщины, ослабленные после зимы, тоже болели, но им все же удавалось как-то вытерпеть и справиться с болезнью. Барон умер, когда расцвели лесные колокольчики. Он, в отличие от большинства, болел почти десять дней, все повторяя одну и ту же фразу: «Как ты будешь здесь одна?»"
"А потом я и правда оказалась одна.
Люди оказались просто не готовы действовать самостоятельно, во всем оглядываясь на господ. Это казалось правильным, верным, но стоило всей ноше рухнуть мне на плечи, как колени едва не подогнулись.
Опираясь спиной о стену сторожки, я всхлипнула, не открывая глаз, пытаясь впитать в себя все тепло и весь свет, которые давало солнце. Слишком глубоко уйдя в воспоминания, никак не могла вырваться из мрачных, темных оков, увязая все глубже.
Было долгое, трудное лето, когда приходилось самой учиться пахать, вместе с дворовыми девушками засевая ближние поля, надеясь, что посевы успеют подняться и созреть до холодов.