Точно, я же их не надевала после того, как ухнула в воду возле Ярков, там-то легко отделалась – быстро сняла и просушила, и часы, и телефон. Поэтому… без часов и телефона. Я не знаю, где все мои, и мои тоже не знают, где я.
Попробовала подняться – можно, голова уже не кружится. Слабость есть, но ничего страшного, утром она всегда есть, нужно просто встать и пойти, и всё наладится.
Я села на своей лежанке, схватилась за край – так, резко вставать не нужно. Глянула на пол – никакой обуви, ни моих треккинговых кроссовок, ни тапок каких, ничего.
Спустила ноги на пол, поднялась – держась за стенку. И выглянула из-за шторки.
Моя лежанка была устроена между печью и стеной, наверное, зимой это самое тёплое место. Но сейчас печь не топили, вроде и не нужно. А вообще я оказалась в небольшой такой комнатке, где, кроме печи, стоял у окна стол, и лавки возле того стола, а окно было распахнуто в летний день и прикрыто шторкой. На шторке кто-то вышил ярко-красных петухов.
Стол был чист и пуст, а в углу примостилась бочка под крышкой, на крышке лежал ковшик.
О, тут пристрой вроде веранды, и, кажется, готовят обед. Здесь тоже печь, только поменьше той, что внутри, и на ней стоит чугунок, из чугунка упоительно пахнет ухой. На столе в миске – нарезанная зелень, лук и укроп, что ли. Я высунулась за занавеску – и увидела неширокий двор.
Меня заметила девочка Меланья.
- Смотрите, барыня поднялась!
Какая ж я вам барыня, думала я, пока брела к ним.
- Госпожа Женевьев, ну что же вы подскочили-то, вам лежать надо, - засуетилась Марья.
Вытерла руки о фартук – остались грязные следы, подскочила ко мне.
- Позвали бы, не нужно вам босиком ходить! Я сейчас найду ваши башмачки. И вообще что надеть. Негоже по двору в рубахе ходить, правда же?
Какие ещё башмачки и что там вообще? Я оперлась на стену той самой хозяйственной постройки и огляделась.
С одной стороны – высокие горы. Покрыты лесом, похожи на наши.