Вышитая серая тафта с жемчужным отливом, ленты, сборки, кружева. Сплющенные корзинки, чтоб топорщились по бокам. Нижняя юбка – тоже с оборками, лентами и вышивкой. Корсет, настоящий корсет, чтоб ему. Плотный, с косточками внутри, дырочками сзади и плотным шнуром – затягивать. Тьфу.
В ящичке – парик на подставке. Уложенные локоны, и в мешочке шпильки и ещё какие-то штуки для фиксации.
И это было ещё не всё, потому что в шкатулке на дне лежали, не поверите, украшения. Много. Жемчужные нити, серьги, браслеты, кольца.
Продать к хренам, купить шубу. И валенки. А лучше унты – бывают тут у них унты? Вот вернётся купец Васильчиков…
Здешние-то дамы и без бриллиантов хороши. Даже если платками замотаны и в пол смотрят. Или не в пол, а куда-то… ещё."
"Я не особенно задумывалась о том, куда смотрит, например, Пелагея, когда делает всю свою бесконечную работу по дому. Моет, стирает, варит, заготавливает.
- Шёл бы ты, что ли, - говорила она кому-то.
- Да уж скажу что-нибудь, - усмехнулся её невидимый собеседник, в котором я с изумлением узнала отца Вольдемара. – Парни твои вернутся – к тебе будет и не зайти.
- Так и не заходи. Не дело это.
- Не дело тебе молчать да горевать, сколько можно-то?
- Сколько нужно.
- Ты живая, вон какой в тебе огонь. Зачем в себе держишь?
Дальше звук был совершенно недвусмысленный – кто-то кого-то целовал. И потом не только целовал. Вот оно как здесь бывает, оказывается.
Но взгляд Пелагеи ничуть не смягчился, как могло бы случиться от любви. Значит… не любовь? Или такая давняя любовь, что уже все привыкли? Тогда откуда огонь? И был ли тот огонь?
Ладно, не моё это дело. Но если что – тут никому не нужны ни шёлковые сорочки, ни жемчуга с бриллиантами. Все так обходятся.
Так, а что у нас под этой шкатулкой? Какие-то книжки?
Я вытащила… тонкую книжицу? Тетрадь? В чёрной обложке, исписанную чернилами. Открыла.