– Кей, твоя работа – сделать все, чтобы я остался жив, – прошептал он, касаясь губами моих волос. – Один звук – и меня убьют. Так просто напоминаю, на всякий случай.
Я… я, едва дыша, наблюдала за тем, как на поляну выходят эти самые еще двадцать шиноби. А вот Акихиро не наблюдал, нет, он, кажется, абсолютно и полностью увлекся нежными поглаживаниями места, которого вообще касаться права не имел никакого. Но мы на дереве, внизу – убийцы, лес затихает, только где-то вдалеке надрывно поет соловей, а сильные пальцы продолжают нежно гладить там, где не следовало…
Вверх-вниз, едва ощутимо, почти невинно, но ритм завораживает – вверх-вниз…"
"И в какой-то момент я практически перестаю видеть тех, кто внизу исследует каждый оставленный нами след, я замираю, оглушенная его касаниями, оглушенная его дыханием, его губами на мочке моего уха.
Но теплые нежные пальцы, его губы на моей щеке, ощущение опасности, обострившее все чувства, и поляна внизу под нами начинает расплываться, шиноби теряют очертания, я кусаю губы, чтобы не издать ни звука, а где-то далеко все так же надрывается одинокий соловей.
И меня начало накрывать.
Мерзкое ощущение, и мерзко от собственной слабости, но судорожный вдох, а выдохнуть страшно, потому что, кажется, выдохом будет стон. Полный осознания собственного поражения стон, в котором мольбы продолжить окажется на порядок больше, чем требования прекратить.
И я не понимала, какого дерсенга со мной происходит.
И почему весь мир вдруг болезненно сузился до ощущения тепла его стального тела за моей спиной, от перекатывающихся мышц руки, которую я сжала собственной, пытаясь остановить Чи, от нежных прикосновений, все так же практически невинных, едва ощутимых, но основательно сводящих с ума.
И когда по телу прошла первая судорога, Адзауро резким движением накрыл ладонью мои губы, не позволяя вырваться наружу стону, который последовал за взрывом наслаждения такой силы, который напрочь смел условности, этику, мораль, самомнение, чувство собственного достоинства… вообще все!
* * *Я приходила в себя медленно.