Она всегда терялась, когда вдруг посреди разговора понимала, что собеседника бесполезно убеждать в том, в чем сама она убеждена совершенно, потому что он-то как раз всей своей жизнью убежден в совершенно обратном. Но она не предполагала, что таким собеседником может оказаться не какой-нибудь посторонний человек, которого неизвестно кто и неизвестно как воспитывал, а ее единственный сын. Понятно, что ему всего двадцать два года, и понятно, что в этом возрасте половину убеждений составляют глупости, основанные на поверхностном опыте, но все же…
Она молчала, глядя, как мелькает за окном длинная громада Дома на набережной.
– Не переживай, ма, – успокаивающе произнес Матвей, ловя ее взгляд в водительском зеркальце. – Ну что ты, в самом деле, ничего же у меня страшного!
«Страшного, может быть, и ничего, но все и у тебя могло быть по-другому», – подумала Анна и спросила:
– А папа знает про твои сессии?
– Знает, – пожал плечами Матвей.
– И что говорит?
– Да ничего особенного. Что я взрослый человек и в состоянии сам отвечать за свои поступки. Так ведь и я о том же! – горячо подтвердил он.
– Лучше бы… – начала было Анна, но тут же замолчала.
Какой смысл рассуждать о том, что было бы лучше, когда все есть так, как есть, и уже не сложится иначе?
– Оба-на! – вдруг воскликнул Матвей.
– Но я же не специально, – растерянно проговорила Анна. – Просто из Внукова рейс был удобный.
– Вот тебе и все удобство. – Матвей кивнул подбородком на длинную шеренгу машин, неподвижно стоящих впереди. – Не слышала, президент никуда лететь не собирался?
– Понятия не имею, – вздохнула Анна.