— Серянки! — ревел Дюжев. — Запалю!
Васька дернул Феклушу за рукав — беги! Но она даже глазом не повела.
Дюжев дошлепал до стола, уперся руками в столешницу и осекся. Замолчал, словно ему голос подрезали. Встряхивал косматой головой, открывал рот, силясь что-то сказать, но сказать не мог. Наконец, едва прошептал, почти беззвучно:
— Пришла, Марьяша, а я вот… — опустился на колени, вздохнул с хрипом, как конь, загнанный до смерти, и тем же, почти беззвучным шепотом попросил: — Ты не уходи, тут будь, тяжело мне, живу не по правде…
Васька осмелел, хотел подойти поближе, но Феклуша глянула, словно приказала — стой, не ходи! Васька замер, удивляясь быстрой перемене в хозяине, а еще больше — картине, которую перед собой видел.
Было чему удивляться.
Феклуша поднялась, пригладила Дюжеву косматые волосы, взяла его за руку и потянула за собой. И Дюжев подчинился, побрел покорно, как бычок на веревочке. По лестнице, держась за перильца, с трудом одолевая ступеньки, и дальше — в спаленку.
Васька прокрался следом, глянул в раскрытые двери и онемел.
Чудеса, да и только — Дюжев уснул. Повернулся набок, сунул руку под голову и — засопел.
Феклуша вышла из спаленки и неслышно прикрыла двери.
— Мастерица ты, однако, — прошептал Васька, слегка заикаясь.
— Глупой ты, Васька. Такая орясина, а понятия не имеешь. Ему ласка нужна, а ласки-то ему и нету. Неужто за столько лет не понял? Эх ты, кошкодав!
Васька, который никогда за словом в карман не лазил, в этот раз не нашелся с ответом. Хлопал глазами и никак не мог взять в голову — какой такой ласки Дюжеву не хватает? Бабьей, что ли? Добра-то…
22
Проснулся Тихон Трофимович на следующий день, после обеда. И сразу же велел топить баню.
— Бздани! — ревел Дюжев. — Где пропал?! Бздани!
— Нету меня… — сипел Васька, пуская по подбородку жидкую слюну: даже переплюнуть через губу не мог.