Ребятишек звать не понадобилось: увидели издали, что тятьки к стану идут, литовчонки свои побросали, наперегонки кинулись им навстречу и каждый кричал, еще издали, о том, как много и ладно он накосил.
За ложком тянулась дорога, ведущая на дальние дюжевские покосы, и вот на этой дороге зоркая Глафира разглядела сначала телегу с седоками, а после, приглядевшись, различила в ней Митеньку, о чем тут же и оповестила Устинью Климовну.
— Дак он, вроде, и не собирался, может, случилось чего? — Устинья Климовна из-под ладони старательно вглядывалась в приближающуюся телегу и, чем дольше вглядывалась, тем суровее поджимались сухие губы — в телеге, теперь уже и полуслепой мог полюбоваться, сидели Роман с Феклушей, Васька правил, а на самом задке, болтая ногами, примостился Митенька.
— У нас теперь как — без особого приглашенья за стол не садятся?!
Расселись.
— Здравствуйте, маменька, здравствуйте, братчики, я на подмогу к вам! — голос у Митеньки звенел, и улыбка не сходила с курнопелистого лица.
— С саламатой мы и сами управимся, без помощников, — хохотнул старший Иван и подмигнул братьям: — Так или не так?"
"— Так! — дружно подтвердили Павел и Федор, радуясь приезду Митеньки, которого все любили, как любят во всякой доброй семье последыша.
— Как я погляжу, у Дюжева, видно, ворота для тебя медом смазывают, — сурово оборвала его рассказ Устинья Климовна.
Митенька осекся и принялся за саламату. Больше разговоров не говорили — обедали. После саламаты разлили чай, заваренный смородиновыми листьями, и за чаем Устинья Климовна ни с того ни с сего принялась рассказывать о том, что вчера, когда она свой покос объезжала, случайно заглянула к соседям Коровиным:
— Добры хозяева, добры, все у их справно, поглядеть — душа радуется. А старшуха, Мария-то, налилась, прямо как яблоко.