И лучше уж ехать в неведомое, чем сидеть и ждать неизвестно чего.
Все кони у Зулиных были на покосе. Но Митенька не отчаивался — не шибко длинная дорога, можно и пешком добежать. Отыскал старенькую торбочку, сунул в нее хлеба, лука, яиц вареных, подождал, когда наползут реденькие сумерки и, выйдя за деревню степенным шагом, припустил бегом, во всю прыть, какая в молодых ногах обнаружилась."
"И так бежал, что даже и не заметил, как отмахал добрый десяток верст, и дух перевел только на грани дюжевского покоса. Остановился за корявым кустом старой боярки, огляделся.
И дождался. Феклуша, словно почуяв, что он здесь, вдруг выпрямилась и, обойдя костер, медленно пошла к кусту боярки, беззащитно выставив в стороны руки, будто переступала по тонкой жердинке, брошенной через ручей. Она подходила все ближе и ближе, а Митенька любовался на нее широко раскрытыми глазами и не торопился выходить навстречу из-за куста. Сладко было ему смотреть, как плывет-пробирается Феклуша, как бережет она раскинутыми руками свое равновесие на земле.
— Митенька, ягодка моя! Дай я тебя обниму покрепче!
И сильные, полные руки скользнули бесстыдно и жадно по плечам, по груди. Митенька вывернулся из них, обернулся. Белея в сумерках исподней рубахой, под которой круто вздымались от прерывистого дыхания круглые груди, стояла перед ним Марья Коровина и смеялась, откинув голову, рассыпав по плечам тяжелые, темно-русые волосы.
— Ты… ты откуда? — только и нашелся в первый момент спросить Митенька. И тут же, с холодящей ясностью начиная понимать, что случилось страшное, закричал: — Феклуша, это не я, это она! Она сама!
Но Феклуша уже бежала к костру, а вслед ей, захлебываясь, хохотала Марья и вскрикивала:
— Митенька, ненаглядный! Слатенький ты мой!
У костра, уже слыша и видя все происходящее, гоготали работники.