— Да о чем речь, Тихон Трофимыч, я вас не первый год знаю!
— Вот и ладно. И еще одна просьбица, Николай Иванович, ты уж, будь добр, никому про эту тетрадь не рассказывай…
— Не беспокойтесь, Тихон Трофимыч, никто не узнает. Это я вам обещаю. Послезавтра, в первой половине дня, приезжайте, и все будет готово.
Два дня Дюжев ерзал, как на иголках. Петр, стараясь не подавать виду, тоже волновался. Они оба понимали: как только станет ясным содержание тетради, тогда и понятно будет, что делать с Тетюхиным и Хайновским, которые продолжали сидеть в подвале.
И снова, рано утром, Дюжев уже подъезжал к домику Воронцова и еще издали увидел — возле домика толпился народ. Велел Митричу остановиться, подошел и услышал: ночью Воронцова убили и ограбили. Из домика между тем, утирая пот с толстой шеи, вышел Боровой, гаркнул на собравшихся:
— Чего рты раззявили?! Расходись!
Увидел Дюжева, подошел поздороваться:
— А ты чего здесь, Тихон Трофимыч, спозаранку?
— Да на базар по делам собрался, еду, а тут… Чего случилось-то?
— Да прирезали беднягу, ножом полохнули по шее… Там кровищи натекло, как на бойне.
«Исподники им не нужны, — подумал про себя Тихон Трофимович, — им тетрадь нужна была. Но как прознали-то? Не иначе проговорился. Эх, Николай Иваныч, Николай Иваныч, предупреждал ведь тебя — держи язык за зубами…» А вслух сказал:
— Совсем народишко разбаловался, никакого удержу нет, скоро средь бела дня резать станут.
— Не говори, Тихон Трофимыч, дальше в лес — комар все злее. Я уж от этой службицы притомился. У тебя-то как? Спокойно? Мошну растрясти не пробуют?
В безобидном, казалось бы, вопросе Борового почудился Дюжеву скрытый смысл, но виду не подал:
— Да кака там мошна! Так, с тряпичным узелком живем.
— Ну-ну, прибедняйся. Ладно, пошел я службу править, будь она неладна.
Боровой направился в домик Воронцова, а Тихон Трофимович добрел до своего возка, скомандовал:
— Езжай, Митрич, подале отсюда.
— А куда?
— На кудыкину гору! Домой поехали!
Петр встретил его с немым вопросом в глазах. Дюжев потупился, крякнул и сердито разворошил бороду. Долго топтался вокруг стола, одергивал рубаху, едва успокоился. Лишь после этого поведал Петру, что вернулся с махонькой дыркой от бублика.
— Чего дале будет — ума не приложу, — горевал он, — а ну как они с другого боку подкатятся, да с такого, что и не угадаешь.