— Господин Гарденсен говорит, что борьба была не по правилам, но тем не менее он уважает сильных людей и благодарит за доставленное удовольствие. Теперь он желает проехать в гостиницу и продолжить обед.
— Мухой домчим, — засуетился Дидигуров.
Через несколько часов в гостинице «Европа» явилась следующая картина: пышный, богатый стол был разорен дотла; Рагозин, свернувшись калачиком в уголке дивана, сладко спал и во сне улыбался, вполне счастливый. Дидигуров придерживал двумя руками собственную голову, чтобы не сронилась она в тарелку с холодцом, и неведомо кому рассказывал:
— А я сразу сообразил — должна быть страсть у человека.
Красный и потный, как после бани, Гарденсен скидывал на пол обглоданные косточки поросенка, туда же сгребал подвернувшиеся вилки-ложки и фужеры, расчищая себе пространство на столе, чтобы прилечь и отдохнуть.
— А еще на полгода дашь отсрочку? Тебя спрашиваю!
Гарденсен, спотыкаясь, начинал говорить, но Тихон Трофимович его тут же перебивал:
— Ты мне не бормочи по-датски, ты мне по-русски головой кивни — дашь отсрочку или не дашь?
Гарденсен устало икнул и положил голову на стол.
— Ну вот, — развел руками Тихон Трофимович, — и поговорить не с кем!
Тяжело поднялся из-за стола и, не обращая внимания на бормочущего Дидигурова, твердо дошел до дивана, лег, положив ноги на Рагозина, и уснул.
На следующий день Гарденсена парили в бане, отпаивали квасом и веселого, чистенького привезли обратно в «Европу», где быстро и без лишних споров подписали контракт, согласно которому Дидигуров с Дюжевым уплачивали сразу только половину всей суммы, а вторую половину — после получения партии сепараторов.
Расстались, как родные.
Когда возвращались из гостиницы, Тихон Трофимович вдруг вспомнил:
— Ты с мужиками-то расплатился?
— С какими? — искренне удивился Дидигуров.
— Которые на речке боролись…
— Ишь чего захотели! Уговор какой был? Поддаться датчанину, лечь под него и не топорщиться.