От конского храпа, а он раздался прямо над ухом, Митенька отпрянул в сторону, но сильная рука тут же ухватила его за воротник кожушка, вздернула над землей и шваркнула вниз, как кусок теста на сковородку. Он екнул нутром, попытался вскочить, но Иван, слетев с коня, уже придавил его ногой, наступив на спину. Митенька выворачивал голову, желая увидеть, кто его сшиб, но видел только голенище белого пима и потрескавшуюся полу старого полушубка.
— Слезай, Федя, бичик покрепче перехватывай, — голос у Ивана спокойный, даже ласковый, хоть и задышливый после скачки, — поучим жениха на семейную жизнь будущую… Чтобы дом свой знал, а через чужие заплоты не перелазил.
Митенька хотел перевернуться, подтягивал под себя ноги, но Иван с такой силой прижулькнул его к земле, что не вздохнуть, а бич в руках Федора, взлетая и опускаясь, только посвистывал. Митенька не пытался больше вывернуться, не кричал, а молча, закусив до крови губу, терпел.
Впервые в жизни били его старшие братья, да еще столь сурово. Знал Митенька распрекрасно — за что лупцуют, но душа смиряться не желала, голосила безмолвно от несправедливости и обиды. «Зарежу Марью, в первую же ночь зарежу, змею подколодную…» И едва только проскочила в горячей голове эта шальная мысль, как он ухватился за нее, будто голодный за краюху хлеба — намертво, не вырвать.
— Ну и будет, — остановил брата Иван, — поучили и хватит. Подымайся, жених, невеста ждет.
Митенька поднялся. Иван шагнул к нему, ухватил обеими руками за грудки, вплотную притянул к себе, раздельно, как молотком по наковальне, отчеканил:
— Родову свою грязью мазать — последнее дело.
Братья — на конях, а Митенька — впереди них, трусцой, прихрамывая сразу на обе ноги, потянулись к деревне. На крайней улице Иван скомандовал:
— Федор, скачи вперед, чтоб всем гуртом тут не маячить. А ты, жених, рядом ступай.
Так и до дома добрались.