Одна только Настя спокойно глядела на раздухарившегося муженька и вздыхала: «Сверзится ить, дурак…» А сама подвигалась, приподнимая голову, готовясь к тому моменту… Вот он и грянул! Захар выкинул по-особому мудреное коленце, оснеженное ребро выскользнуло у него из-под ног, и он покатился, стукаясь головой о тесины, ахнулся с края крыши, и быть бы непременно беде, если бы Настя не успела принять его, как малого ребенка, на свои сильные руки.
— Настя, не кидай меня, — не унимался и на руках у нее Захар, — держи крепше, я тебя поцеловать должон!
И целовал свою благоверную так, что треск стоял…
Но всему бывает конец.
Настали будние дни. Марья вошла в большую зулинскую семью — и будто всю жизнь провела под этой крышей. Работящая, скромная, ко всем почтительная… Даже Устинья Климовна и та над ней не строжилась — причины не находила.
И никто, кроме Митеньки, даже не догадывался, что у девки творится на сердце. А творилось — никому такого не пожелаешь: муж от нее в постели отворачивается.
Марья сначала рвала сердце, плакала втихомолку, а после переломила себя и переиначила по-своему. Митенька к стенке отворачивается, а она через него перелезает, и снова — личико к личику. Митенька на другой бок переваливается — и Марья не ленится еще раз через него переползти. Митеньке надоело винтом на кровати без сна крутиться, и решил он: коли уж надумал судьбе подчиниться, так подчиняйся полностью, без остатка.
И подчинился.
Марья, остывая, лежала счастливая, тихая, как вода в омуте, и в темноту едва слышно шептала:
— Ты, Митенька, ни капельки не пожалешь…
4
Снегу после Покрова навалило обильно.
Зулины дюжевскому слову доверялись без оглядки, поэтому не суетились, откармливали коней и готовились в дальнему извозу.