Маленькое оконце боковушки быстро залепило снегом. «Господи! — безмолвно взмолился Тихон, слушая взвизги ветра. — Сделай так, чтобы ни зги, ни свету белого не видно. Пусть Кривошеин еще на день останется, непогодь переждать». Жарко просил, истово. Падера заревела в полную силу. С грохотом заходила по крыше, ударила в крепкие стены, и большой дом наполнился неясным гулом.
Отпирать Тихона пришел Кривошеин.
— Ты уж не серчай на хозяина. Он дочку один, без бабы ростит. Вот и трясется над ей.
Тихон отвернулся и промолчал.
— А ехать нам нынче никак нельзя, — Кривошеин прислушался к падере. — С ног сбиват. Придется куковать до завтрева. Ты чего засиял, как новый гривенник? Ох, гляди, Тишка. Федор — мужик суровый, он и оглоблей отмахнет, за ним не заржавеет. Я тебе на добро советую — выбрось из головы! Он уж ей жениха присмотрел.
Куда там! Советы кривошеинские — как козе уговоры, чтоб капусту не ела.
А на улице — белый мрак.
Марьяшу он подкараулил в сенях, где они вчера рассыпанную клюкву собирали. Загородил дорогу. Марьяша отпрянула в сторону.
— Да ты не бойся, я ж ничего худого… — протянул руку и дотронулся до толстой косы.
Марьяша еще раз отскочила.
— Да ты не бойся…
В ответ ему — не бойкой скороговоркой, а с глубоким и безнадежным вздохом:
— Себя я, Тихон, боюсь, а не тебя. Попала в силок, и выскакивать неохота. Ты ведь снился мне, узнала я тебя… Ой, всего не расскажешь! Больше не подходи, погоди до вечера. Видишь, уже и себя не боюсь, осмелела… — она скользнула к двери, взялась за ручку, но обернулась: — Шелушка-то и впрямь заговоренная, на присуху, кре-е-пко заговоренная.
— Я согласный, до старости.
День прошел беспамятно, мутно. Вечером Федор снова отвел постояльца в боковушку, запер ее снаружи, потоптался у двери и объявил:
— Утречком завтре поедете. Падера не шибко зла, не заблудитесь. А ты, парень, на носу заруби: будет дорога в наши края, к дому моему не причаливай. И тебе спокойней, и мне не в тягость.