— Понимаете, господин хороший, — заторопился человек, боясь, что его не дослушают и прогонят, — понимаете, по причине моей запойности и бедственного положения, я могу загубить очень близкое мне существо, которое ни в чем не виновато. Возьмите ее, она расходов никаких не требует, так, по малости, а вам радость большая будет. Я от отчаянности вынужден, но никто не берет, все смеются, а мне до слез жалко, что она загибнет из-за меня. Вот…
Человек разгреб на груди тряпье, вытащил маленькую кошечку. Она была абсолютно белой, и только на лбу, будто солнышко, маячило рыжее пятнышко.
— Это все, что у меня от прежней жизни осталось, пусть живет, я-то погибну, а ее жалко…
— И какая она, прежняя жизнь, у тебя была? — спросил Тихон Трофимович.
— Долго рассказывать, да и не хочется. А была она, — человек задумался и выдохнул: — Счастливая!
— Врешь ты все, братец, — вмешался Боровой, — нутро у тебя печет и опохмелиться хочешь. А кошшонку ты не иначе где на улице подобрал и турусы нам на колесах жалобные разводишь. А?
— Правда ваша, но только наполовину.
— Да брось ты, болезный! Кого обдурить хочешь?! Я вашего брата за версту насквозь вижу! Э-э, любезный, — позвал он полового, — подбеги к нам! Выкати винца графинчик.
Половой обернулся мигом, и на столе встал запотевший графинчик зеленого стекла с узким и высоким горлышком. Боровой выплеснул остатки чая из своей чашки и щедро набулькал туда водки, протянул через стол:
— Пей, болезный, не стесняйся, а кошшонку себе оставь, глядишь, и другие дурачки подвернутся, разжалобишь.
Водка через края чашки плескалась на скатерть. Человек проглотил слюну, кадык на худой жилистой шее дернулся под кожей туда-сюда, и еще раз, еще… Но тряские руки, в которых он держал кошечку, остались в прежнем положении.
— Пей! — уже с угрозой в голосе не предлагал, а приказывал Боровой.