Было это накануне освящения церкви, а через три дня, рано утром, Митрич уже подогнал кошевку к дому Романа, уложил небольшой узел и, подождав, когда отец попрощается с дочерью, весело понужнул тройку. Не оборачиваясь, весело крикнул Феклуше:
— Ну чо, девка, за городской житухой поскачем?! Эх, красота, разбегайся, босота, — богатство прет!
Феклуша ему не ответила: обернувшись, она смотрела на Романа, который одиноко и горестно стоял у ворот, приставив широкую ладонь козырьком к глазам, и даже не шевелился.
Подъехали к дому Дюжева и скоро, провожаемые Вахрамеевым, Степановной и Васькой, тронулись в путь.
Уже за околицей, вспомнив, Тихон Трофимович подосадовал:
— Забыл Ваське напоследок хвоста накрутить. Ему, обормоту, на каждый день острастка нужна. Свалился же подарочек на мою седую голову!
— Сами выбирали, — подъелдыкнул Митрич, — сами говорили — «удалой парнишка»…
— Ты, Митрич, помалкивай, тебя не спрашивают, — обрезал Тихон Трофимович и удивленно развел руками: — Это надо же так народишко распустить! Кто куда хочет, туда и воротит, а мне, хозяину, одно осталось — утираться.
— Да как же я развеселю, Тихон Трофимыч?
— Как? Ну хоть песню спой, что ли! Песни-то знаешь?
— Да знаю, мама-покойница еще учила, там, дома. Мы раньше с ей много пели. Только песни-то все невеселые, печальные они…
— Давай печальную, коли нам с тобой веселья нету!
Феклуша замолчала, прикрыла глаза, глубоко вздохнула и не запела, а будто с сердца сняла давно накопившиеся там и не находившие выхода слова:
Не пой, не пой, соловушек, не пой, молодой,"
"Не давай тоски-назолушки ретиву сердцу —И так тошно, грустнехонько сердцу моему!Вспомни, вспомни, дорогая, прежнюю любовь,Как мы с тобой, дорогая, сызмалехоньку росли,Короткие летни ноченьки прогуливали,Осенние темны ноченьки просиживали,Забавные тайны речи говаривали…Притих под необъятной шубой Тихон Трофимович, словно придавленный неизвестной тяжестью; Митрич перестал бичом размахивать, и даже тройка замедлила свой убористый бег по накатанному, искрящемуся под солнцем тракту.