— Пойдешь? — спросил Тихон Трофимович и замер, испугавшись, что Феклуша откажется.
— Не знаю, — растерялась Феклуша. — У батюшки надо спросить.
— Беги спросись. И обратно — с ответом. Скажи, что я не обижу. Ваську на дворе увидишь, крикни, чтобы сюда пришел. Я ему кудри-то прорежу. Додумался, чертов сын. Слышь, Степановна, может, постегать его? А? Гундосый-то раз пять подходил квас пить, а кошка уж в лагушке была. Ну, Васька, за сапоги отыгрался! И как Гундосый не учуял, проглот этакий! — Тихон Трофимович покачал головой и неожиданно хохотнул.
Феклуша выбежала на крыльцо и прижмурилась. Блескучее солнце стояло над промерзлой округой, а снег готовно отзывался на любой, самый легкий шаг. Благодать! Все прошлые горести как рукой сняло.
Васька откидывал снег от ворот и был, как всегда, без шапки. Кудри мотались в разные стороны, на глазах белели от мороза. Работал Васька споро, лопата в руках только помелькивала.
— Ступай, хозяин тебя зовет!
Васька лениво повернулся на голос Феклуши — тебе-то еще чего?
— Хозяин, говорю, зовет! Кудри подрезать станет!
— Ну ты! Зачирикала… Воткну в сугроб головой — будешь знать.
Он присел и растопырил руки, словно собирался поймать Феклушу. Куда там! Моргнуть не успел, а Феклуша мимо него — стрелой! Вылетела за ворота, не удержалась и язык показала:
— Э-э-э, кошкодав полорукий!
9
Вахрамеев, узнав про кошку в квасе, совсем слег. Охал и стонал, словно был при смерти. Степановна заварила травок и принялась его отпаивать, а Дюжев отправился в лавку и встал за прилавок.
И не ошибся.
Гром грянул ночью. Прибежал Васька, разбудил Дюжева, засветил лампу, и тот увидел в желтом, неверно шатающемся свете бородатого мужика, словно обрызганного раздавленной клюквой.
— Ты чего тут? Ты ж с обозом…
— Расхлестали обоз, Тихон Трофимыч, — варнаки расхлестали, подчистую. Попить бы мне да умыться. Кровь… — он потрогал осторожно лицо, сжамкал в ладони русую бороду.