Ямщина

Дневной свет будто раздернулся перед ним, и в глубоком проеме Митенька увидел страшную картину: понурая лошаденка тащила тяжело груженную телегу, колеса которой вихлялись в разные стороны. Сбоку телеги, держа в руках вожжи, шел хромой мужик и плевал себе под ноги. Правил он к берегу Уени. Вода в реке светилась солнечными блестками; они играли, переливались и слепили глаза, заставляя зажмуриваться. Мужик подогнал телегу так, что она встала на самом краю обрыва. Сдернул грязное рядно, и оказалось, что в телеге навалом, как попало, лежат иконы.

Мужик стал хватать их не глядя и швырять в реку. Темные иконы, мелькая ликами, падали в воду, то шлепаясь плашмя, раскидывая брызги, то вонзаясь ребром и беззвучно уходя на глубину. Солнечные блики дробились и снова смыкались. Иконы не тонули, они выныривали из глубины, переворачивались ликами вверх и медленно подплывали друг к другу, располагаясь в строгом порядке. И когда они расположились, вдруг увиделось, что это — иконостас храма в Огневой Заимке.

— Да что же это такое?! — закричал Митенька и захлебнулся собственным криком.

А иконостас между тем медленно и величаво уплывал по течению, и солнечные блики вокруг него бледнели и угасали.

Мужик плюнул себе под ноги, взгромоздился на телегу и понужнул понурую лошаденку. Она качнулась вперед, не трогаясь с места, затем нехотя переставила одну ногу, еще раз качнулась и медленно побрела, устало мотая головой.

И все — как сгинуло."

"Митенька стоял у края денника, крепко ухватившись за жердь, а вокруг него буйствовал теплый и солнечный день, какие бывают только весной.

Оглушающе пели скворцы, пахло теплой землей, и откуда-то издалека наносило едва ощутимым ароматом черемухи, еще не распустившейся, но уже готовой вот-вот выстрелить в мир белым цветом. Митенька растерянно оглянулся вокруг, пытаясь отыскать хоть какой-то остаток видения, но вокруг все было знакомо, привычно и никаких новшеств в окружающем мире даже не маячило.

Он оторвался от жерди, за которую держался, и торопливым шагом, забыв закрыть ворота денника, вышел в огород, стараясь проскользнуть так, чтобы его не увидели домашние.

Талая черная земля проваливалась под ногами, большущими комьями налипала на сапоги, словно хотела стреножить Митеньку и никуда не пускать. Но он, задыхаясь, рвался вперед, и ему казалось, что, если он замешкается и опоздает, случится непоправимое.

Он перелез через забор, тяжело перекидывая ноги с налипшей на сапогах грязью, выбрался на сухую обочину улицы и устремился к церкви.